Герои Империи (сборник), стр. 225
— Пока нет. Но ночь впереди длинная.
Эйхманн посмотрел в даль за кострами. Виднелись прогалины между стволами ближайших к лагерю деревьев, спутанные колючие кусты. Пламя превратило окружающее пространство в скопление пляшущих пятен света и тени.
Вдруг на мгновение показалось, что из-за деревьев выглядывает ухмыляющаяся рожа с рогами и бородой. Он сморгнул, и морок пропал. Наверное, в отсветах костров примерещилось.
— Далеко нам еще? — поинтересовался Гартнер.
Эйхманн отвел взгляд от чащи.
— До Фиртурмбурга — один день пути, — сказал он. — Если нам никто не попадется на дороге.
Гартнер усмехнулся.
— Это да.
Дехер все скрипел — скрип, скрип, скрип — чем-то в механизме своего арбалета. Звук раздражал неимоверно, и Эйхманн из последних сил держался, чтобы не прикрикнуть на лесника.
«Ох и достало меня это местечко. Но надо постараться не обращать на это внимания».
— Гартнер, тебе что-нибудь говорит слово «Гилейус»? — спросил охотник на ведьм. Он хотел заставить себя сосредоточиться на деле. Лесник задумался, потом мотнул головой.
— А должно?
Эйхманн пожал плечами.
— Оно несколько раз мне попадалось. Это то ли кодовое слово, то ли имя. Или вовсе бессмыслица.
— Это вообще-то ваши дела, — отвечал Гартнер. — Мне лучше заниматься своим делом.
— То есть лесом.
— Угу.
Эйхманн взъерошил волосы. Глаза его слипались, двигаться не хотелось.
— И как это вы умудряетесь проводить столько времени в этом лесу? Поганое место. Тут все пропитано злобой. Она словно в воздухе висит и воняет. Этот лес нас ненавидит.
— Еще бы, — согласился Гартнер. — Мы ему отвратительны. Здесь обитают существа, которым нет имени в человеческих языках. Сами они леса никогда не покидают, а когда мы сюда заявляемся, их это возмущает. Рядиться и торговаться с ними не получится, они ненавидят нас до безумия.
Он негромко, хрипло хохотнул.
— Но я сто раз предпочту это жизни в Мидденхейме, — продолжал он. — Там слишком часто люди улыбаются в глаза, а сами готовы вонзить кинжал в спину. Здесь же нет притворства. Если знать, где подстерегает опасность, то с лесом вполне можно иметь дело? В нем есть и своя красота — для тех, кто понимает.
Взгляд, обращенный на Эйхманна, стал торжественным.
— Мы ведь отсюда родом, дорогой охотник на ведьм, — провозгласил лесник. — Здесь наше древнее обиталище. Когда-то мы удрали, испугавшись того, что хоронится под темным пологом, но лес не дает покоя нашим сердцам. Когда я его покидаю, он мне все время снится. Однажды вонзив когти в чью-то душу, лес ее больше не отпустит. Никогда.
Теперь Эйхманн пристально уставился на собеседника, чьи речи не пришлись ему по нраву.
— В душе человека должно оставаться место для благоговения только перед Зигмаром, — сказал он твердо. — В один прекрасный день все эти деревья вырубят и выжгут огнем. Человек станет повелевать здесь, как станет он повелевать всюду.
Когда отзвучали эти слова, деревья зашуршали кронами на ветру, словно заплескала в ладоши и забормотала сердитая толпа.
Гартнер скептически вздернул брови.
— Вы и правда в это верите? — спросил он с полуулыбкой. — Тогда, дорогой охотник на ведьм, в вас больше веры, чем я думал. Может, в вас даже больше веры, чем вы сами думаете.
Эйхманн открыл рот, чтобы ответить. Он знал, что скажет в ответ, но слова внезапно застряли в его глотке. Он вдруг ощутил, что не уверен в правоте того, что собирается произнести, что гнетущая враждебность, словно висящая в воздухе вокруг, высосала из него всю волю.
Всякий раз, когда он опускал веки, перед ним возникал безглазый Мойниг.
— У нас есть только вера, — произнес он привычно, но здесь, среди деревьев, вдруг показалось, что эти слова — пустопорожний вздор.
Уснуть, конечно же, не удалось. Эйхманн лежал, глядя в небо. Вокруг храпели подчиненные. Освещенные кострами с одной стороны, они напоминали темные холмики. По краям стояли навытяжку, по двое, часовые. Они регулярно сменялись и не высовывались за пределы освещенного пятна, а еще непрерывно подбрасывали в костры новые дрова, чтобы те горели ярко.
Удо заснул по-солдатски — как только голова коснулась земли. Он сопел, как паровой котел, и выглядел безмятежным и умиротворенным. Даже Дехер и Гартнер в конце концов принялись клевать носами, придя к выводу, что ничего опасного в непосредственной близости от лагеря не происходит. Правда, оба они не выпускали из рук оружия: Дехер придерживал рукой арбалет, а Гартнер — меч.
Зная, что в другое время отдохнуть вряд ли удастся, Эйхманн расслабил мышцы и лежал, глядя на звезды. Они появились одна за другой, как только погасли последние закатные лучи.
Ему всегда нравилось смотреть на звезды. Чистые и целомудренные, они плыли высоко над гадким, исполненным страданий миром людей. Посмотришь на них — и поверишь, что можно победить скверну, что борьба с ересью — не такое уж безнадежное дело, как иногда кажется.
Но сегодня от созерцания звезд легче не стало. Сердце стучало, никак не получалось успокоиться. Шум деревьев раздражал настолько, что пробирала дрожь. Хрустнет ветка, крикнет ночная птица он тут же обливается потом. Попробовал накрыться плащом, но это приглушило звуки лишь чуть-чуть.
Нервы, что ли, сдают? Он видел, как это бывает. Старик Дитмар в считаные дни потерял способность владеть собой. Еще неделю назад он с горящими глазами гонялся за еретиками по катакомбам и вдруг заперся от всех в своем продуваемом сквозняками старом доме — он явно страшился одиночества, но еще пуще боялся хоть кому-нибудь открыть, бормотал и вздрагивал.
Еще через две недели его нашли висящим под потолком. Он был в чем мать родила, и все тело испещряли надписи черными чернилами: одно-единственное слово, повторенное бессчетное количество раз.
Страшно. Страшно. Страшно. Страшно.
Может, и его, Эйхманна, ждет подобная судьба. Вдруг это такое наказание для потерявших веру.
«Я не потерял веру. Я просто узнал, что у нее есть предел. Но я все еще верю».
Эйхманн смотрел на звезды, неглубоко и часто вздыхая под покрывалом. Он продрог, холод от земли пробирал до самых костей.
«Я все еще верю».
Костры горели, пламя плясало и мерцало во тьме. Он слышал сонное бормотание вокруг и чувствовал, что усталость обволакивает его, как облако.
Может, и удастся уснуть. Вдруг, несмотря на назойливое ощущение, что зло неотступно витает вокруг, утомление возьмет свое и его сморит.
Он уже чувствовал, что засыпает.
Вдруг неподалеку от границы лагеря раздался шум. Эйхманн вздрогнул. Шея затекла и одеревенела, резко поднять голову не получилось.
Огни костров трепетали и извивались. Повсюду лежали спящие — точно мертвые. Казалось, что все забылись глубоким сном, знакомым только детям.
Эйхманн посмотрел туда, где должны были стоять часовые, и не увидел никого.
Странно. Он же видел их на месте всего мгновение назад.
Он вновь попытался поднять голову и понял, что не может этого сделать. Его словно прижимало к земле что-то тяжелое, влажное и холодное, вроде огромной рыбины. А он заметил это только сейчас.
Нахлынул панический ужас. Снова перед Эйхманном возникли из темноты незрячие глазницы Мойнига.
Что делать? Кричать?
Он попытался открыть рот — и это не получилось. Он напрягся, силясь освободиться от тяжести, его придавившей.
«Я все еще верю».
Он изо всех сил корчился в невидимых путах, а зловещая сила вдавливала его в землю.
И тут он увидел.
Крик устремился из глотки, да так и замер на обездвиженных губах. Рука не могла даже шевельнуться, не то что выхватить пистолет.
Из тени появился зверь.
Выше человеческого роста и безобразный, он неуклюже переступал ногами, сгибающимися не в ту сторону. На его козлиной роже проступила дикая ухмылка. Он держал косу на длинном древке, а от шерсти шел бледно-зеленый, кольцами, дым. Блестели квадратные щербатые зубы.