Герои Империи (сборник), стр. 224

— Не понимаю, что это за нападения. Не понимаю, почему их так много, почти каждую ночь. Меня это смущает.

Мила засмеялась.

— Смущает? Вот уж не думала, что есть на свете что-то, что тебя смущает!

Он снова чуть подумал и продолжил:

— Меня многое смущает, дочь моя.

— Мое имя, — хихикнула она, — Мила.

— Вполне вероятно, что все только начинается, вот что меня смущает. — Гусс глубоко вздохнул и отпил еще глоток. — В нескольких днях пути отсюда есть город Эйзенах, — продолжал он. — Если они настолько обнаглели, то рано или поздно туда доберутся. А в Эйзенахе живет с тысячу человек.

Он сказал «город», и Мила почувствовала укол тревоги. Все, что она когда-либо слышала о городах, пугало ее. В ее понимании это огромные поселения, полные скверны, шума и опасностей. Не то что родная деревня, где ты всех знаешь и все знают тебя.

Знали… Так будет правильней.

— Ну и что же? — спросила она, отбрасывая грустные мысли. — Мы теперь туда направимся?

Гусс снова помолчал.

— Я стану молиться, чтобы боги указали верный путь, — ответил он. — Но думаю, что да. Поток скверны нарастает, хотя я не понимаю почему. Нужно встать на его пути.

Мила с подозрением прищурилась.

— Ты же не собираешься опять удрать в одиночку? Я больше не потерплю такого, как в предыдущий раз. Ты знаешь, что я все равно пойду следом, даже если придется сдохнуть по дороге, но уж когда я тебя догоню…

Гусс поднял огромные ладони, изображая, что сдается. Снова улыбка чуть тронула тонкие, жесткие губы. С его лицом происходило удивительное. Казалось, каждый мускул сопротивлялся неуместной веселости и старался вернуть привычное суровое выражение: выпяченную челюсть, нахмуренные брови, словно их обладатель берет на изготовку боевой молот. Но все же на мгновение улыбка зацепилась на лице и чуть-чуть приподняла каменную маску — сквозь нее словно пробилось теплое сияние.

— Это я уже понял, дочь моя, — промолвил он. — Тут уж ничего не поделаешь. Есть на свете стихийные бедствия, которые все равно не получится побороть.

— А Рикард? — Она решила его дожать.

— А он выдержит?

Мила кивнула.

— Если в него запихнуть немного еды. Может, рассудок к нему уже не вернется и он довольно плохо пахнет, но — как это ты говоришь? — он ведь дитя Зигмара.

Гусс допил воду из чашки.

— Да, именно, — ответил он, утер рот и впервые удостоил ее взглядом, в котором читалось что-то вроде одобрения.

Глава девятая

Когда Эйхманн выехал на поляну, закат успел окрасить небо в кроваво-красный цвет. Деревья немного расступились, и открылась круглая проплешина, заросшая мхом и травой. Посередине красовался одинокий дуб, древний, неохватный и узловатый. Ветви цвета пепла простирались над поляной на высоте чуть выше человеческого роста. Дерево отбрасывало длинную тень.

В этой тени стоял Дехер, а рядом Удо, оба ошеломленно молчали и таращились на тело, висящее на ветке. Эйхманн приблизился и тоже посмотрел. Тело медленно крутилось.

— Это Мойниг? — осведомился охотник на ведьм.

— Это Мойниг, — мрачным эхом откликнулся Удо.

Несчастный висел футах в двадцати над землей, почти скрытый колышущейся листвой. Кровь капала, пачкала листья и струйками стекала на землю. Тело лишили кожи. Белели сухожилия, влажно поблескивало мясо оголенных мускулов, и прямо на мышцах кто-то вырезал угловатые отметины, похожие на руны. В них запеклась кровь.

— Как бы его спустить? — пробормотал Эйхманн и попробовал рассмотреть, как тело подвешено. Его тут же замутило, он с трудом сглотнул.

Удо оглядел вращающийся труп со всех сторон.

— Одним богам известно, как его туда вздернули, — сказал он. — Вдруг ветка не выдержит, если еще один туда залезет?

— Мне не…

Вдруг покойник встрепенулся. В глотке его булькнуло, вылетел жалобный стон. Это выглядело настолько душераздирающе, что все застыли в ужасе. Тело судорожно засучило тем, что осталось от конечностей.

— Клянусь святым Зигмаром! — вскричал Удо. — Да он живой!

Эйхманн выхватил пистолет и взвел курок.

Но не успел. Дехер уже нацелил арбалет, стрела просвистела сквозь листья и вонзилась в грудь несчастного Мойнига.

Тело подбросило, оно дернулось и застыло, бездыханное.

Эйхманн уставился на Дехера. Физиономия лесника хранила то же непроницаемое кислое выражение, что и всегда.

— Вам лучше отойти чуть-чуть назад, командир, — прокряхтел Дехер, с натугой снова заряжая арбалет.

Он тщательно прицелился, водя оружием вправо-влево за раскачивающейся веткой, и выстрелил второй раз. И не промахнулся — стрела перерубила узел, удерживавший петлю. Труп проскользнул между ветвей и рухнул на землю кровавой кучей.

Мертвое лицо оборотилось в сторону Эйхманна. Черты — то, что от них осталось, — свела гримаса агонии. Глаз не было.

Подошел Гартнер, бросил взгляд на корявую кучу мертвой плоти.

— Отменный выстрел, — только и сказал он.

— Этого человека мы похороним как должно, — заявил Эйхманн, возвращая курок пистолета в безопасное положение.

— У нас мало времени, — сообщил Гартнер и посмотрел на небо. — Костры надо разжечь до захода солнца.

Эйхманн кивнул.

— Мне нужны трое. Остальные могут начинать рубить дрова.

Он окинул взглядом деревья, окружающие поляну.

— Прикажи им нарубить как можно больше. — В голосе Эйхманна сквозила искренняя ненависть. — Пусть уничтожат столько этих проклятых деревьев, сколько им захочется.

Через час стемнело. От границы чащи наползали длинные тени, вылезали из мрачных выбоин и змеились по рыхлой земле.

Лагерь разбили с противоположной стороны дуба, подальше от места, над которым нашли висящего беднягу Мойнига. По краям пылали четыре огромных костра, они ревели и потрескивали, как всегда, когда горит свежесрубленное дерево. Сырые дрова разгорались плохо. Эйхманну пришлось выделить какое-то количество пороха для розжига, но, когда огонь занялся, запылало хорошо.

Все сгрудились под сенью дрожащего пламени, все лица оставались напряженными. Некоторые смотрели наружу, в ночь, впивались взглядом во тьму, словно могли отпугнуть ее. Другие, наоборот, отворачивались и, наверное, старались не думать о том, как глубоко они забрались в опасную чащобу.

Удо долго торчал на ногах, не садясь. Безволосая башка демонстративно сверкала в свете костров. Он пристально и с вызовом смотрел по сторонам — так в Империи обычно глядят, когда в таверне затевается драка.

Удо не знал страха. Он умел вызывать его в других, использовать для достижения целей и разумом прекрасно понимал его природу. Но никто ни за что бы не подумал, что его собственная душа знает, что это такое — испугаться.

Дехер и Гартнер держались одинаково невозмутимо. Как только костры разгорелись, Дехер с головой ушел в привычное занятие: чистил механизм арбалета и оттирал запекшуюся кровь от стрелы, выдернутой из тела Мойнига. Гартнер сидел без дела, только прислушивался, склонив голову набок.

Эйхманн посматривал вокруг и хранил молчание. Он сам себе не мог в этом признаться, но гибель Мойнига его испугала. Он видел за свою жизнь сотни мертвых тел, многих — выпотрошенными на столах для дознания, но то, как этот бедолага по воле случая сначала пропал, а потом обнаружился, не могло не тревожить.

Перед ним так и стояли мертвые глазницы, черные, незрячие. Стоило зажмуриться — и они снова таращились из красноватой тьмы.

— К чему ты прислушиваешься? — спросил он Гартнера вполголоса.

— К звукам леса. Вдруг услышу что-то необычное. Постороннее.

Эйхманн тоже прислушался. В кронах деревьев неясно шуршало, словно кто-то тихонько шептался. Ветерок все не утихал, и листья терлись друг о друга с таким звуком, словно волны плещутся у берега. Это быстро начало действовать на нервы.

— И как, что-нибудь слышно? — спросил он Гартнера. Тот покачал головой.