Герои Империи (сборник), стр. 221
Он не издавал ни звука, даже если его пинали сапогами. Он старался как можно дольше смотреть им в глаза, пристально, не реагируя на хохот и зубоскальство. К тому времени, как возвращался Тайсс, синяки уже сходили.
Даже если старик подозревал, что в его отсутствие происходит нечто неприглядное, он никак этого не показывал. Мир — скверное место, и человеку следует учиться за себя постоять.
Зигмар благословляет тех, кто сражается, — так написано в мудрых книгах.
Гусс это сам однажды прочитал. И долго сидел в одиночестве и обдумывал, крутил в уме эти слова.
Наступил следующий год. Суровый и неурожайный. На севере Империи свирепствовал голод. Очень многие нашли покой в объятиях Морра, еще больше ушло искать более сытные места на юге. Тайсс часто покидал обитель, чтобы поддержать нашедших в себе мужество остаться. Его лицо, и так сухое и сморщенное, еще сильнее обветрилось. Кожа обтянула пальцы рук до самых косточек, под глазами глубже пролегли морщинки.
В отличие от учителя, Гусс как раз окреп. Он только и ел, что отварное мясо, и только и делал, что работал. Грудная клетка его сделалась широкой, а руки мощными. Детская нетерпеливость уступила место угрюмой, истовой набожности. Он просыпался затемно и преклонял колени в безмолвной молитве до самого восхода.
Эта твердолобость беспокоила Тайсса, который не ставил перед собой цели воспитать фанатика.
— Вера наших отцов — для жизни, Лютор, — частенько говорил он. — Самое святое — это возделывать землю и хранить очаг. Так делал и Зигмар, пока жил как обычный человек.
Гусс почтительно слушал, но поступал по-своему. Его жизнь превратилась в круговорот ученья, труда, поста и молитвы.
Однажды в начале месяца Зоммерцайт, когда наконец миновал худший из возможных вариантов плохой погоды и к земле возвращались жизненные силы, ранним туманным утром Тайсс снова ушел из обители. Перед этим он много недель был занят по горло, словно на его голову обрушились все передряги мира. Он не сказал Гуссу, что уходит, а просто тронулся в путь, как только взошло солнце, как всегда прихрамывая, горбясь и уставясь под ноги.
Тем временем Гирш и Кассель застали Гусса в часовне. Он в одиночестве стоял на коленях перед медными святыми дарами, низко склонив голову.
— Что, парень, усердно молишься? — поинтересовался Гирш, глядя на Гусса с откровенным презрением.
Тот медленно повернул голову и уставился на них в упор. Раньше он так никогда не смотрел. За те два года, что Лютор провел в обители, Гирш растолстел и обрюзг, как настоящий пьяница: кожа потускнела, щеки обрели землистый цвет, а нос испещрили красные прожилки. Морда у него стала мятая, с резкими чертами, и не выражала ничего разумного. Только глазки воровато поблескивали.
Гусс поднялся с колен.
— Он молится, чтоб старый козел вернулся поскорее, — ввернул Кассель, похрустывая пальцами. — И чтобы это спасло его задницу.
— Ясное дело, это так! — Гирш кивнул и направился к Гуссу. — Ясное дело — он ведь вечно держится за юбки старого перечника. Интересно почему? Как думаешь — что они там вытворяют наедине?
— Фу, не хочу даже думать про такое! Это как болезнь. И такая грязь! Старик насквозь прогнил, как труп, который неделю провалялся.
Гусс вообще-то ждал, что они придут. Он чувствовал в теле легкость. За почти час молитвы в его душе воцарилось спокойствие. То, что пришли эти двое, не поколебало его. Теперь в нем не осталось ни страха, ни трепета перед ними.
— Хватит, — сказал послушник спокойно, как бы самому себе. Гирш заржал, но натянуто и без веселья, цинично.
— Чего хватит? — поинтересовался он. — Правда глаза колет?
— А ну, не смей так со мной разговаривать, — вклинился Кассель. Он больше не улыбался. — Ты, недоносок, ползаешь у него в ногах. Вот я разобью тебе морду, и появится у тебя повод помолиться.
Они уже нависли над Гуссом вплотную. Хотя парнишка окреп и потяжелел, он все же был на целый фут ниже ростом и не мог даже сравниться с ними по весу. Он смотрел на них снизу вверх так же, как на всех остальных.
Без страха.
— Так больше никогда не будет, — сказал он тихо.
Они словно сорвались. Гирш выбросил вперед правый кулак, метя в голову Гусса, как уже делал раз десять. Кассель тоже замахнулся для удара — и у него чесались кулаки.
Лютор с неторопливой плавностью уклонился от ударов и сам с силой стукнул Гирша в живот.
Тот дернулся, сквозь гримасу боли проступило изумление.
Потом Кассель ударил Гусса, тот пошатнулся. Последовал град ударов и ответных тычков, быстрых и жестоких. Гирш бросился приятелю на выручку, и завязалась беспорядочная грубая потасовка.
Какое-то время Гусс держался. Несмотря на удары по лицу и груди, он оставался на ногах и отталкивал недругов, выставив руки. Он потихоньку отступал, кряхтел, когда чужие кулаки попадали в цель, но не терял упрямого хладнокровия.
Все же это не могло длиться долго. Противники, старше и сильнее, вдвоем нападали на одного. Они лупили его бестолково, мешая друг другу, лихорадочно и безжалостно.
Ведь они его ненавидели. За то, что он такой спокойный и серьезный. Просто за то, что на его фоне становилась очевидна их вопиющая неотесанность. Сам факт, что он живет в обители, приводил их в бешенство. Избавиться от него они не могли, поэтому превратили его жизнь в череду мелких и крупных издевательств.
Гусс увернулся от удара Гирша, и тут кулак Касселя угодил ему ровно в лоб. Он зашатался, в голове загудело. Новый удар пришелся прямо в грудную клетку — дыхание прервалось.
Лютор упал на колено. Он понимал, что, если рухнет навзничь, ему придется туго. Они станут топтать его сапогами, как часто делали раньше, утоляя свою дикую потребность причинять боль, чтобы самим стало не так больно.
Гусс ринулся вперед, уворачиваясь от пинков, и кузнечиком поскакал вдоль нефа. Они бросились следом, плащи их развевались. Задыхаясь и чувствуя, что ушибленная голова болит все сильнее, Лютор добежал до двери в покои Тайсса.
— Его там нет! — с издевкой заорал Кассель, когда Гусс вломился в комнату священника. — Он тебе не поможет!
Они ворвались следом, цепляясь за его одежду, — видимо, хотели схватить и утащить обратно в часовню.
Гусс лихорадочно озирался в поисках выхода во двор. Он перепутал двери и распахнул ту, которую при нем ни разу не открывали. Внутри располагался неглубокий шкаф с деревянными полками.
На полках лежали потрепанные, до дыр зачитанные книги, а на самой нижней — боевой молот грубой работы, с древком фута в четыре длиной, обмотанным полосками кожи, и тупым железным навершием с выгравированными на нем рунами уничтожения. Его покрывал толстый слой пыли.
Гусс схватил молот. В руках он оказался гораздо легче, чем с виду. Мальчик развернулся лицом к врагам, крепко сжимая оружие.
Гирш тем временем по инерции налетел на Гусса, тот непроизвольно взмахнул молотом и покачнулся, когда тяжелое навершие пришло в движение. Молот с треском врезался в брюхо Гирша, и тот полетел через всю комнату. Он попытался ухватиться за письменный стол, но только в падении смахнул с него все бумаги.
Кассель застыл поодаль, тараща глаза.
Гусс утвердился на ногах, поднял молот и приготовился бить снова. Оружие оказалось удобным и ловким, словно древко сделали специально для его руки.
Несколько мгновений Кассель и Гусс стояли друг напротив друга, тяжело дыша и не двигаясь. Гирш лежал на полу, скулил и хватался за живот.
Наконец Кассель сдался. Он отступил к поверженному приятелю, наклонился и поволок его вон от греха подальше.
Теперь Гусс смотрел на них обоих сверху вниз. Он стоял, расставив ноги, и держал молот наготове. Щеки его раскраснелись, а сердце колотилось как бешеное.
— Так больше никогда не будет, — повторил он свои слова, и теперь они прозвучали в стенах тесной комнаты абсолютно уверенно. Священное оружие Зигмара и его святой образ на стене словно свидетельствовали — не будет.