Герои Империи (сборник), стр. 19

Шварцхельм надолго приложился к стакану.

— Политические игрища я оставляю тебе. Ты знаешь, как сделать толпу счастливой.

— Не стоит пренебрегать этим умением. Уж поверь моему опыту.

— Я верю. Иначе зачем бы я на это согласился?

Карл-Франц улыбнулся.

— Никогда еще твоя преданность не подвергалась такому испытанию с моей стороны, — протянул он, а затем отставил кубок. — Но спектакль наконец-то закончился. Теперь нам нужно обсудить более серьезные вопросы.

Шварцхельм допил вино. Вот оно. Следующее назначение. Передышка, и без того выдававшаяся редко, закончилась слишком быстро.

— Я не стану извиняться за публичное празднование твоей победы в Тургице, — продолжил Карл-Франц. — Звери вернутся, это понятно. Но на какое-то время они притихнут, и это позволяет переключиться на другие задачи. — Он взглянул на Шварцхельма в упор. — Я подумывал залечить старые раны. Одну конкретную. Людвиг, нам нужно что-то сделать с Аверландом.

Так вот что его ждет на этот раз…

— Аверланд? Почему именно сейчас?

— А почему нет? — Император подался вперед. Его глаза сияли — это был единственный внешний признак возбуждения, который он позволял себе когда-либо. — Лучшей возможности может и не представиться. На какое-то время на наших северных границах воцарится затишье. Я не могу сказать, что война окончательно завершилась, но на сезон она приостановлена. У нас по-прежнему остаются нерешенные вопросы и неподобранные хвосты. Трон Лейтдорфа пустует. А провинцию не следует оставлять без правителя.

— Возможно, это и так. Но не в нашей власти что-либо менять там.

— Ты меня разочаровываешь. Мы уже столько лет знакомы — хочешь сказать, ты так и не освоил искусство управления массами?

Шварцхельм не ответил. Даже самый мягкий упрек из уст императора ощущался как пятно на его чести. Именно в этом и заключался его дар. Он не вызывал у людей чувства преданности. Он вдохновлял их на ревностное поклонение.

— Я помню тебя юношей, — продолжил император и, снова забрав со стола кубок, погонял в нем остатки вина. — Лейтдорф еще был жив, но уже тогда не отличался здравым умом, и его не стоило оставлять править в одиночку. И тогда ты ничуть не стеснялся выполнять имперские указания.

— То было другое.

— Я бы так не сказал. — Карл-Франц покачал головой.

— Мы не можем вмешиваться в выборы курфюрста. Подобного никогда не допускали.

Император лукаво улыбнулся.

— Я не верю, что ты и правда так думаешь, Людвиг, — откликнулся он. — Однако выслушай меня. Я не лелею никаких коварных замыслов. Это в наших же интересах — в интересах Империи, — чтобы в Аверланде бразды правления взял сильный человек. Ситуацию нельзя пускать на самотек. В этой провинции хватает тех, кто совершенно не рад восстановлению выборного права, но никто из этих людей не видит дальше собственного эгоистичного носа. Даже сейчас приходят вести о зеленокожих на перевалах — уцелевших разбойниках Железной Челюсти. На карту поставлена целостность Империи, и кто-то должен взять в руки рунный клык.

Шварцхельм поджал губы. Все это основательно смахивало на политические игрища, а их генерал терпеть не мог. Единственным словом, которое ему понравилось в монологе императора, было «зеленокожие» — вот с ними он умел разбираться.

— Я все жду, когда ты объяснишь, при чем тут я.

— Ты — вершитель императорского правосудия, — ответил Карл-Франц, и в его голосе едва уловимо засквозило раздражение. — Ты — носитель меча. И я хочу, чтобы ты так же, как и двадцать лет назад, отправился в Аверхейм и приглядел за выборами нового графа-курфюрста. Это дело и так уже затянулось — дальше некуда. Возьми с собой армию и, если придется применить силу, сделай это. Остальным выборщикам такой поворот не понравится, но им хватает собственных забот. Мне все равно, кто в итоге получит титул, главное, чтобы выборы состоялись побыстрее и законным путем.

Ситуация оказалась хуже, чем ожидал генерал. Избирательный закон — самый сложный и дьявольски запутанный во всем Старом Свете. Это уже не просто политика, но высший ее уровень. Тот, где люди теряли в борьбе души — а то и рассудок.

— Мессир, — начал Шварцхельм, силясь как можно грамотнее подобрать слова, — вы уверены, что я — подходящая кандидатура для этого задания? В Альтдорфе хватает ученых-законников, куда более подкованных, чем…

Он осекся, заметив, как разочарованно смотрит на него император.

— У меня тут тысячи законников. И в Аверхейме их полно. Но разве может кто-нибудь из них сделать то, что под силу тебе? Разве кто-то из них воплощает мою имперскую власть? Что ты пытаешься мне сказать? Что ты боишься лезть в политику?

Людвига охватил жгучий стыд. Он понимал, что делает император: тот всегда умел найти уязвимые точки собеседника. Он испытывал Шварцхельма. Он всегда его испытывал, и этот экзамен никогда не заканчивался.

— Я не боюсь ничего, кроме закона и Зигмара.

— Тогда сделай то, о чем я прошу.

— Ты приказываешь?

— А нужно приказать?

Несколько мгновений Шварцхельм смотрел в глаза императора. Вот он, переломный момент. Он никогда не оспаривал приказы и никогда не возражал в ответ на просьбы. Но происходящее сейчас казалось неправильным и вызывало сопротивление в глубине его души. Он уже представлял себе множество вариантов развития ситуации, расходящихся из этой точки, как речные притоки. И ни один из них не заканчивался хорошо. Ему следовало отказаться.

— Нет, — ответил Шварцхельм, уступая чувству долга. — Конечно, нет. Я — твой слуга.

Карл-Франц улыбнулся, но от этой улыбки веяло холодком.

— Рад, что ты об этом помнишь.

Вдалеке от имперского дворца и великолепия его сопутствующих учреждений располагался целый отдельный район элегантных жилых построек, служивших лишь одной цели. Официального указа по передаче этого квартала никогда не издавалось, но за многие годы несколько людей, широко известных в узких кругах, скупали по частям землю и отдавали ее другим, таким же негласно влиятельным людям. Постепенно сплелась запутанная сеть соглашений, а ряду нежелательных, но упрямых арендаторов изящно, но четко дали понять, что им в этом районе больше делать нечего. Затем старые постройки снесли, включая редкий образец каменной кладки эпохи Мандреда, и их место заняли красивые городские резиденции. Выстроенные из цельных дубовых балок и старательно уложенного кирпича, они куда сильнее отклонялись от замшелых архитектурных требований остального Альтдорфа.

Всякий, кто пытался выяснить, по какому праву происходит вся эта перестройка, натыкался на глухую стену владельческих, совладельческих и противовладельческих соглашений. Неожиданно оказалось, что выяснить, кому принадлежат эти красивые жилища и на какие деньги их выстроили, практически невозможно. Со временем, однако, стало заметно, что все новые жильцы здесь подобрались на один манер — только мужчины, причем все как один пожилые, оставившие высочайшие посты в имперской армии и весьма богатые — в отличие от рядовых, которые в основном умирали на поле боя или возвращались в нищету родных сел, откуда в свое время и ушли. Генералы, полковые командиры, гроссмейстеры и старшие инженеры. У них доставало средств обеспечить себе безбедное существование на пенсии, а связи позволяли получить лучшее жилье во всем городе. Они могли бы отправиться куда угодно, но предпочитали компанию себе подобных.

Как только квартал начали наводнять подобные типы, остальные альтдорфцы поняли, что подавать судебные иски больше не имеет смысла. Разнообразные криминальные синдикаты никак не смогли бы по-тихому разобраться с этим клубом престарелых офицеров. А так как новые жильцы в основном являлись эксцентричными старыми чудаками, давно растерявшими былую силу, то никто особо не возражал. Так район отошел в руки увядающей благовоспитанной знати. Такое в Альтдорфе происходило нечасто, и горожане из менее просвещенных районов периодически наведывались туда, чтобы взглянуть хотя бы краешком глаза на другую жизнь, куда более элегантную.