Герои Империи (сборник), стр. 150

— Все устраивает, моя королева, — ответил Гросслих. Ее глаза поймали его взгляд, и в них моментально утонул весь его гнев. У него не получалось ей сопротивляться, даже теперь, когда он сам многое умел. — Просто… я это видел иначе.

— Тогда наслаждайся тем, что мы имеем. Вообрази, каких сияющих высот мы достигнем. Наши имена поместят в анналы истории, но не истории этого гибнущего мира. Их впишут в божественные летописи, которые высекаются в мраморе и хранятся в залах вечного благоговения. Ты делаешь шаг в новый мир, Хайнц-Марк. Гони от себя сомнения, потому что назад пути нет.

Гросслих нерешительно кивнул. Все его сопротивление испарилось. Его волю всегда было легко сломить. Хайнц-Марк совсем не то, что Шварцхельм или Мариус, — они слеплены из другого теста. Она говорила с ним и чувствовала, что он колеблется. Неужели так было? Возможно, она в свое время что-то упустила.

— Запомни, — сказала Натасья твердо, чтобы до него хорошенько дошел смысл ее слов. — Это теперь будущее, наше и всего человечества. Если ты вдруг плохо меня расслышал, повторяю еще раз: назад дороги нет.

Курт Хельборг беспокойно заворочался в кровати. Это раньше он спал сном настоящего воина — здоровым и беспробудным. Однако с определенного времени пламя Формейстерплац не давало ему покоя. Перед самым пробуждением ему снились лица, плохо различимые во тьме, но издевательски ухмыляющиеся. Снился Руфус Лейтдорф со своим брюхом и бледной физиономией, он зло радовался тому, что Курт не смог защитить город. Снился даже Шрамм, который глумился над Куртом за то, что он где-то потерял рунный клык. Шварцхельм тоже снился, он с перекошенным безумным лицом размахивал Мечом Правосудия и снова вызывал Курта на поединок. Хельборг в жизни никогда не испытывал насмешек и презрения, а во сне почему-то увидел их.

Когда привиделся Защитник императора собственной персоной, маршал тут же проснулся. Простыни липли к телу — рана снова кровоточила. И все время ныла, тупо свербила вся сторона тела. Если бы пришлось сражаться, он бы и не думал про эту рану, как раньше не думал про множество менее серьезных повреждений. А вот прогнать мысли о человеке, который его поразил, никак не получалось.

Хельборг лежал неподвижно, восстанавливая дыхание. В комнате было темно и холодно. Рассвет еще нескоро, ставни заперты на засов. У изножья его обширной кровати с балдахином висел одолженный у Лейтдорфа меч. Славный клинок, хорошо сбалансированный — мастера из Нульна постарались. Но что он стоил в сравнении с рунным клыком!

Хельборг поднялся, подошел к окну и открыл ставни. Лунный свет хлынул в комнату. Маннслиб висела низко над горизонтом на востоке, почти не видная. Однако высоко в небе красовалась Моррслиб, Окаянная Луна. Хельборг осенил себя знаком кометы — по большей части по привычке. Луны Хаоса он не боялся, он вообще ничего не боялся в этом мире. Далеко на северо-западе он вдруг заметил слабое красное свечение. Наверное, горит что-то посреди мрачной пустоши.

Он, прихрамывая, вернулся к кровати и тяжело опустился на нее. Как же трудно одному, когда ты больше не в составе имперского командования! С ним такого двадцать лет не случалось. Даже в самых неистовых битвах он не терял связи с Альтдорфом и всегда знал, что там происходит. Теперь все изменилось. Насколько ему известно, Шварцхельм продолжает выслеживать его. Если так и есть, душа этого человека наверняка проклята.

Лейтдорф рассказал ему о найденном в дневниках Мариуса: скверна, порча в самом сердце Аверхейма. Он сам это видел на Формейстерплац. Если некая сила перетащила такую глыбу, как Шварцхельм, на сторону Тьмы, то она действительно могущественна. Да, старый зануда вечно всех бесил своими упрямством, мрачностью, неразговорчивостью, негибкостью, гордостью и колючестью, но никогда его преданность Империи и ее правителям не подвергалась сомнению. До сих пор — никогда.

Чтобы занять руки, Хельборг взял позаимствованный меч и вытащил его из ножен. Стал не торопясь вертеть, любуясь бликами лунного света на лезвии. Слабое оружие, но придется довольствоваться этим. В нынешней ситуации все не слава богу. Лейтдорф — самодовольный глупец, вечно жалеющий себя, люди в его подчинении — неумехи, только и жди, что они кинутся наутек при первой же опасности; к тому же Хельборг понятия не имел, чего хочет и как намерен действовать Гросслих.

Ну и ладно. Жизнь без испытаний его и не интересовала. Положение Верховного маршала Империи несло с собой определенные преимущества: верность сильных мужчин и расположение прекрасных дам, — но не это побуждало его действовать. Гораздо важнее вера, идеалы, что-то, к чему хочется стремиться. В Аверхейме он как никогда приблизился к гибели, а никому еще не удавалось заглянуть в лицо собственной смерти и остаться тем же человеком. Наверное, раньше излишняя порывистость заставляла его думать сначала о своем честолюбии, а уже потом о безопасности Империи. Похоже, Шварцхельм со справедливым негодованием отнесся к его успехам. Вероятно, он сам во многом виноват, хотя и провел долгие и мучительные часы в отчаянных поисках во всем вины своего извечного соперника.

Теперь, видимо, все станет иначе. Чем бы ни закончилась эта война, уже не получится вернуться в Альтдорф как ни в чем не бывало.

Он стал вкладывать меч обратно в ножны, и вдруг до его слуха долетел слабый дребезжащий звук. Хельборг замер, обратившись в слух. Звук шел снаружи, из окна. Между тем комната располагалась на втором этаже особняка, от земли до окна оставалось больше двадцати футов. Дальше по коридору находились покои Лейтдорфа, остальные помещения пустовали.

Дребезжание повторилось. Хельборг передумал прятать меч и взял его в правую руку, бросив ножны на кровать. Сердце вдруг забилось часто-часто. Его латы висели внизу, так что весь доспех сейчас состоял из затрапезной ночной сорочки. Куда смотрит Рейксгвардия, они же должны патрулировать территорию! Звук, доносящийся снаружи, не походил ни на что, маршал такого в жизни не слышал: одновременно безжизненный и лихорадочный.

Хельборг встал с кровати и подошел ближе к окну. Внимательно прислушался. Только ветер дул да скрипели под ногами половицы. Он застыл настороже, изготовившись для удара.

Нет, ничего не слышно. Сердце больше не колотилось как бешеное. Показалось ему, что ли?

Вдруг стекло разлетелось вдребезги, звон пошел по всему коридору. Сквозь острые осколки просунулась лапа с когтями, она процарапала каменный подоконник и вцепилась в него — обладатель конечности явно собирался влезть внутрь.

Хельборг схватил меч обеими руками и в прыжке мощно рубанул прямо по лапе. Подоконник треснул, полетели каменные осколки, но лезвие отскочило от когтей, удар отозвался болью в кистях, а Хельборг отлетел назад. Раздался тонкий вскрик, и что-то рухнуло на землю за окном. Хельборг поднялся. Никаких конечностей больше не появилось. Он отбросил назад, во двор, непонятное существо, что пыталось забраться к нему.

Но оно оказалось не единственным. Через разбитое окно впрыгнуло другое, приземлилось на пол, как паук, и присело, готовясь к новому скачку.

— Хельборг! — прошипело оно, и в свистящем голосе угадывалось что-то вроде восторга.

Маршал в ужасе уставился на него. Оно пахло Хаосом — резко, сладко. То, что сидело на полу на корточках, когда-то было телом молодой женщины. Сейчас его, все в шрамах и почти голое, прикрывали только ошметки тряпок. Бледная, как Луна Смерти, кожа перепачкалась грязью и тиной болот. На зубах, острых как бритва, засохла запекшаяся кровь, а к когтям прилипли клочки мертвой кожи. Там, где полагалось находиться глазам, сначала матово блеснуло потускневшее железо, потом засветились два бледно-лиловых огонька.

Оно прыгнуло. Хельборг взмахнул мечом, защищаясь, изо всех сил загораживаясь от когтей, которыми оно махало, как серпом. Жуткое создание оказалось невероятно сильным и проворным. Оно нападало, стараясь попасть по глазам и пальцам. Маршал отступал, оно наседало.