Герои Империи (сборник), стр. 143

Теперь он хотел дать скакуну отдых — спешился и повел в поводу через заросли дрока и вереска. Скотинка осторожно ступала между пучками травы, блестящими от росы. Из ее ноздрей вырывались клубы пара. Эйссен бережно вел лошадку по извилистым тропинкам вересковой пустоши, держась одной рукой за поводья, другую не отнимая от меча. Во всех направлениях простиралась завеса тумана, серого и мутного, как кисель. Одинокие деревья, перекрученные и растрепанные ветрами, появлялись и снова исчезали в похожей на кисею дымке, словно она их проглатывала. Только земля под ногами оставалась твердой, остальной мир казался зыбким и переменчивым, как клятва женщины в вечной верности.

— Держись, девочка моя, — прошептал Эйссен, заметив, как дрожат бока у его лошади. Ее бы сейчас вытереть, согреть, дать торбу теплого овса. Ну да Дракенмоор уже недалеко. Вот они подождут, пока рассеется туман, сориентируются и будут на месте еще до темноты.

Вдруг лошадь забеспокоилась, натянула поводья. Она косила глазом, переступала ногами.

— Тебя туман напугал? — спросил Эйссен у лошади. Принялся озираться. Не слышалось ни звука, кроме слабого шелеста вереска. — Ну что ты, не бойся!

Гвардеец покачал головой и засмеялся над самим собой.

— Что это я, с лошадью разговариваю? Ну и дела…

Он замер. Впереди что-то было. Эйссен почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Его пробрал озноб, он вдруг продрог в своем кожаном дублете.

Серая завеса, встревоженная ветром, заколыхалась — мутная и непрозрачная, как молоко. По-прежнему не доносилось ни звука.

Эйссен обнажил меч. В рассеянном свете сталь тускло блестела. После ночной скачки мускулы затекли и не слушались.

— Эй, объявись! — крикнул он. Туман поглотил его голос, как земля впитывает воду. Ответа не было.

Лошадь заволновалась еще сильней, она в страхе пятилась, только крепкой хваткой удавалось удерживать ее. С ее губ срывалась пена.

Эйссен без церемоний одернул животное, держа клинок наготове. Несмотря на опыт и умения, сейчас сердце его колотилось, как у невесты перед первой брачной ночью. По спине стекла струйка холодного пота. Он отступил назад, вертя головой и пытаясь что-нибудь разглядеть за переменчивой завесой.

— Хельборг…

Потусторонний звук — причудливая смесь голосов молодой женщины и ребенка, шипения змеи и царапанья металлом о металл. Услышав это, Эйссен мигом растерял всю храбрость. Он судорожно сжал меч, с трудом удерживая лошадь — та шарахалась и тянула поводья.

— Ну, покажись, чертов оборотень, — попытался он приказать, но слова прозвучали визгливо и по-дурацки.

Впереди из тумана медленно возникли три фигуры. Сгорбленные, как столетние старухи, в лохмотьях, они неуверенно хромали по бугристой земле. В двадцати шагах они смотрелись размыто и неясно, как тени, словно кутались в зыбкую полупрозрачную кисею. Только глаза виднелись отчетливо — шесть лиловых огоньков звездочками мерцали в дымке.

Эйссен почувствовал, что страх совсем сковал его. Лошадь поднялась на дыбы, пальцы гвардейца не удержали поводьев. Он протянул руку, попытался ухватиться за кожаные ремни, но не успел. Лошадь взбрыкнула и галопом пустилась прочь в туман, в мгновение исчезнув из поля зрения. Эйссен остался один. Он повернулся к идущим на него существам. Сердце прыгало.

— Хельборг, — вновь прошипели они в унисон. Голоса дрожали от ненависти.

Эйссен обеими руками вцепился в рукоять меча. Да что он так испугался — ведь не первый раз приходится сталкиваться с нечистью.

— Нет тут никакого Хельборга, — постарался он сказать спокойно. — Вы откуда такие?

Существа, казалось, не слышали его. Они медленно надвигались. Одно из них выпростало из-под лохмотьев то, что у него было вместо руки. Эйссен в ужасе увидел, как к нему тянутся длинные когти. Вытянуло руку и другое создание — обнажилась истерзанная плоть, белая как снег, пронзенная множеством острых железок. Торчали наружу суставы.

— Зигмар, защити! — завопил Эйссен, чтобы прогнать безотчетный ужас. Первое страшилище оказалось совсем близко, и гвардеец отчаянно бросился на него с мечом в попытке отсечь голову.

Раздались звуки, похожие на смех. Когтем существо успешно парировало удар, послышался скрежет стали о кость. Страшилище двигалось поразительно быстро и напоминало скорее не человека, а жуткое насекомое. Эйссен отскочил назад, держа клинок на изготовку и ожидая атаки.

— Хельборг! — снова зашипели существа в исступленном восторге. Их глазницы полыхнули лиловым светом, они распрямились и перестали горбиться. Страшилище, что было в центре, подпрыгнуло и кинулось вперед, растопырив когтистые лапы.

Эйссен отступил, взмахнул мечом в попытке загородиться. Снова проскрежетал металл, рука заныла от удара.

Другое создание тоже кинулось на него с ликующим воплем. Эйссен развернулся к нему в попытке отразить нападение и почувствовал, как острый и словно раскаленный коготь вспарывает его спину. Он заорал, задергался, когти вырвались из раны вместе с плотью, и он в ужасе увидел, как в лица страшилищам летят капли его собственной крови. Тут на него кинулось и третье существо, что-то вонзилось в живот и разрезало плоть, как горячий нож масло.

Эйссен задергался, пытаясь стряхнуть их с себя и нанести удары по прочным шкурам, укрепленным медными полосами. Ничего не вышло. Существа вцепились в человека все разом, они терзали его тело, отдирали мышцы от костей и восторженно кудахтали.

Меч гвардеец утратил только вместе с кистью руки, отрезанной от предплечья взмахом острых когтей. Он услышал крик, сразу угасший в тумане, и не сразу сообразил, что это он сам кричит. Потом его повалили на колени, и чудовища приступили к кошмарной работе. Они не просто убивали его, а кромсали, отсекая плоть ломтями. Эйссен лишился глаз и рухнул в темную пучину боли и ужаса. Давясь криком, он уже жаждал смерти как избавления. Наконец то, что от него осталось, осело на землю окровавленной бесформенной массой.

Существо, которое выступало за главного, неохотно и сожалением нанесло последний удар, прервав беззвучный вопль агонии. Как и в прошлый раз, они постояли молча, любуясь делом рук своих. Одно чудовище подняло лапу к изуродованному лицу и черным языком слизало кровь с когтя. Глазницы вспыхнули лиловым огнем еще ярче. Возможно, к нему на миг вернулось воспоминание, каково это — жить в смертном теле из плоти и крови. Когда страшная работа завершилась, существа снова сгорбились, сжались, огоньки в глазницах погасли. В стороне слышалось испуганное ржание, оно удалялось с каждым мгновением.

Затем одна за другой «служанки» повернули к югу и потащились на поиски своей истинной жертвы. Они не могли остановиться, пока не найдут того, чье имя они повторяли. Если они и могли чувствовать хоть что-нибудь, кроме ненависти, то это оставалось незамеченным. Вероятно, приглядевшись, и получилось бы уловить в их движениях что-то вроде возбуждения. Они долго искали, но теперь знали, что цель близко. Они скользили в тумане, волоча свои лохмотья и повторяя единственное имя, которое они еще помнили и могли произнести.

Они исчезли. Воцарилась тишина. Туман путался в высокой траве, бледный и полупрозрачный. Из грязи поднимался и разливался в холодном воздухе приторный запах смерти, смешанный со слабым ароматом жасмина. Кровь медленно впитывалась в землю.

Шварцхельм поднял голову и посмотрел вперед. Вересковые пустоши, все еще покрытые клочьями тумана, простирались до южного горизонта. Ему почудилось, что вдалеке слышен странный птичий крик, который повторился несколько раз, потом затих. Он насторожился — не прозвучит ли он еще раз, но ничего не услышал.

По серому небу разливался тусклый солнечный свет. Шварцхельм плотнее укутал широкие плечи плащом, хотя не так уж сильно мерз. Меч Возмездия ведет его правильной дорогой — он знал это так же твердо, как собственное имя. Где-то там, среди этих унылых, взъерошенных ветром пустошей — Хельборг. Дух клинка жаждал вернуться к хозяину.