Герои Империи (сборник), стр. 136
То, что лезло в окно, спрыгнуло на пол и растянулось на нем, напоминая раздавленного паука. На конечностях блестели железные колючки, а лицо, обрамленное свисающими волосами, даже отличалось изяществом. Существо походило на девушку, почти совсем раздетую. Она, должно быть, замерзла до полусмерти — кожа белела, как лунный свет.
Герхард хотел что-то сказать, хотел повести себя как герой, выгнать из дома эту жуть. Дверь тряслась и грозила слететь с петель — похоже, что-то там вознамерилось вышибить ее.
— Что вам нужно? — взмолился хозяин, чувствуя, что вот-вот разрыдается. Дверь продолжали трясти снаружи, словно работал обезумевший механизм.
Первая подняла голову. На месте ее глаз тускло блестели металлические пластины. Она оскалилась, обнажились острые зубы, закрученные как сверла. Ее пальцы клацнули, словно ножницы, кинжальные лезвия замелькали, как ножи мясника, когда он точит их друг о друга.
— Хельборг! — прошипела она, и шипение поползло вдоль стен кухни. — Хельборг!
— Что? — выкрикнул Герхард. — Здесь Мофлиген, близ Руппельштадта! Никакой не Хельборг! Уйди!
Дверь с грохотом распахнулась, наконец сорвавшись с петель. Явилось еще одно жуткое существо, как и первое, одетое в лохмотья и так же шипящее и хрипящее. Его пальцы тоже выглядели как ножи, они скребли пол и оставляли на твердом камне борозды.
— Хельборг! — завопило оно. Следом лезло еще одно, ничем не лучше первых двух. Все втроем они приковыляли вплотную к Герхарду и Розамунде. Они неестественно скалились, щеки их едва не лопались, а зубы лязгали.
— Хельборг!
Герхард почувствовал, что сердце заходится так, что вот-вот взорвется. Розамунда отчаянно цеплялась за него и пыталась им прикрыться — хоть как-то защититься от ползучего кошмара.
Он знал, что пора бежать. Надо что-то делать. Попробовать спастись. Но ничего не мог. Он обливался потом. Жуткие существа, когда-то бывшие девушками, обступили его, растопырив кошмарные пальцы.
— Хельборг!
— Я ничем не могу вам помочь! — воскликнул Герхард, повалившись на колени и заливаясь горючими слезами. — Помилуй Зигмар, ничем не могу помочь! Пощадите!
Первый удар быстро и умело рассек плоть. Заработали все когти, кромсая двоих людей, прижавшихся друг к другу, — словно стая хищников разрывала тушу загнанного оленя. Несколько мгновений крики жертв перекрывали свист ночного ветра, гогот гусей и тоскливый вой пса Волчары. Потом наступила тишина. Кухня была все та же, только потрескивали дрова в печке, тихонько хныкал пес да по полу растекались лужи крови.
Три «служанки» отступили на шаг — полюбоваться своей работой. Плоть, разрезанная на аккуратные дольки, усеивала камышовые подстилки. Они застыли, почти не дыша, завороженные собственным мастерством.
Затем одна из них посмотрела на двух других, и улыбка сошла с ее лица. Она сделала знак, и все три поковыляли к дверям. Это оказалась не та добыча, за которой они охотились, но убивать им понравилось. Это напомнило им прошлую жизнь — не ту, что длилась сейчас, а ту, в которой оставалось что-то помимо бесконечной боли и приказов. Они не понимали, почему их тронули просьбы о пощаде, отчаянная мольба о помиловании. Наверное, они тоже когда-то вот так умоляли — до тех пор, пока у них не забрали ум и не погрузили их в вечную муку и вечный ужас. Они не помнили этого четко — лишь смутное ощущение.
Три страшных создания протиснулись в дверной проем, дребезжа на ходу. Снаружи завывал ветер, жутко хлопала выдранная из петель ставня. Надвигался ураган, северный штормовой ветер срывался с Серых гор. «Служанки» покинули ферму. Теперь они приблизились к цели. Эти существа никогда не уставали, не сдавались, не теряли надежды. Причина их существования заключалась в одном-единственном слове.
— Хельборг, — прошептала одна, прежде чем они растворились в ночи. Они шли на юго-восток, прочь от пастбищ, вперед к вересковым пустошам предгорий. Добыча уже близко.
Глава девятая
Ферштолен снова поглядел на разрозненные фрагменты пергамента. Вечерело. Ноги ныли после долгой ходьбы по пересеченной местности, да и мозги соображали плохо. Ничего не получалось, шифр оставался тайной за семью печатями.
В последние два дня Шварцхельм гнал их вперед нещадно, он шагал и шагал по полям с непоколебимым упорством — как когда-то выступал во главе войска. Рот он раскрывал еще реже, чем обычно. Из всего снаряжения у него остался только висящий на боку Рехтшталь, без тяжелых лат он решил обойтись. Казалось, человек вымотан морально и физически, словно что-то в нем сломалось.
Он не объяснял, как понимает, куда идти, но явно знал дорогу. Иногда останавливался без видимой причины. Один раз вытащил меч Хельборга, подставил его солнечным лучам и стал вертеть, следя за отражающимся светом. Молча задумался и размеренно двинулся дальше, словно ничего особенного не увидел.
Они держались подальше от дорог, при появлении патрулей Гросслиха затаивались в траве. Однажды видели колонну человек из пятисот, державшую путь к востоку. Лапы нового курфюрста дотягивались все дальше.
Когда они не прятались, Ферштолен внимательно приглядывался к начальнику. В нем больше не осталось безумия, поразившего его в Аверхейме. Лишь холодная расчетливая одержимость, которую он держал в себе. Ясно, как ее можно излечить. Если Хельборг жив, Шварцхельм вернет ему меч. Питеру не хотелось думать о том, что может случиться, когда маршал получит его, — милосердием он не отличался. Тем не менее это дало бы толчок тому или иному развитию событий.
Редкие привалы давали Питеру время, чтобы ломать голову над зашифрованными письмами, украденными из жилища Ласса. Сначала он решил, что разгадать код — пара пустяков. Шифры для повседневных сообщений редко бывали сложными, иначе получателю пришлось бы тратить слишком много сил и времени, чтобы разгадать содержание послания, и вся затея теряла смысл. В обычных обстоятельствах, с учетом того, что грамотных людей вокруг мало, имперские коды использовались только для того, чтобы держать сообщения в секрете от случайных воришек.
А между тем шифр Ласса оставался совершенно непонятным. Ферштолен предположил, что используется код подстановки, и нарисовал угольным стержнем таблицу алфавитов на пергаменте, который Шварцхельм захватил из Альтдорфа. Затем принялся обрабатывать конкретную фразу, с которой начиналось последнее письмо. Однако при любом варианте подстановки снова и снова получалась тарабарщина. Имея больше времени, можно было бы все сделать тщательнее. Да даже не в этом дело. Пропыхтев над задачей столько времени, он понимал, что все равно что-то упускает.
Шварцхельм не хотел брать в голову эти трудности. Когда они пускались в путь, принимался на ходу требовать результатов. Защитник императора хорошо владел искусством боя на мечах, а литературщину и философствование ни в грош не ставил. Читать он умел, не без этого; но не очень-то любил вникать в словесную эквилибристику. Ферштолен затруднялся растолковать ему самую суть проблемы. Раз за разом он признавался, что не продвигается ни на шаг, и Шварцхельм не упускал случая попенять ему.
— Это важно, Питер, — повторял он.
— Я знаю.
— У нас нет времени строить пустые догадки.
— Да знаю!
— Тогда расшифруй, что там написано!
На второй день после бегства из Аверхейма они наткнулись на заброшенный фермерский дом на краю поля, похоже, оставленного под пар. Насколько хватало глаз, другого жилья видно не было. День клонился к вечеру, и даже Шварцхельм, похоже, не отказался бы от привала. Ферштолен уставился на здание без крыши, на каменную кладку, освещаемую вечерними лучами. Вокруг простирались поля, некоторые вспаханные, другие — нетронутые. За их пределами шелестела бесконечная трава, точно море. Шварцхельм имел такой вид, словно это ему что-то напоминает.
И определенно не счастливое мгновение.
— Насколько ты близок к решению?