Герои Империи (сборник), стр. 124

Раздался тихий звук где-то совсем рядом. Тохфель с усилием разлепил веки. Его подвесили над полом. Он чувствовал, как саднят воспаленные, истертые веревкой запястья. Как напряжены мышцы живота. Он давно должен был умереть. И понятия не имел, почему этого до сих пор не случилось. На каменном полу под его мерно покачивающимися ногами виднелись лужи крови. Его крови. Ему уже даже не становилось дурно от этого зрелища. Со временем ужас вытеснялся тупым сонным оцепенением. Оставалось лишь кричать — как только может кричать человек.

Он осторожно повернул голову, стараясь не досаждать оголенным, с содранной кожей мышцам шеи. В комнате ничего не изменилось. Справа и слева от него стояли столы. На одном лежали инструменты — потрясающе красивые, мастерски выкованные из стали. Временами, когда они приходили позабавиться, он старался запомнить, какие из инструментов они чаще применяли. Именно мелочи, повторяющиеся звенья, подробности ритуала помогали удержать в голове хоть каплю здравого рассудка.

На другом столе располагались детали. Некоторые уже добавили к его телу. Другие, наоборот, являлись частью его тела раньше. Органы, липкие и поблескивающие, так и лежали в металлических мисках, в которые их плюхнули после того, как отрезали.

Прямо перед ним располагалась дверь — через нее они приходили и уходили. Когда его запирали здесь, наступала такая густая тьма, какой он себе даже вообразить не мог. Подвешенный на веревке, без надежды на помощь и спасение, он мог размышлять о разнообразии боли, с которой они его познакомили во время последнего сеанса. У него не осталось слов, чтобы все это описать, но очевидно, что у них-то слова есть. Им известны все пути страдания. Они мастера своего дела, гении восприятия. В сравнении с тем, что они ему показали, прежняя жизнь теперь помнилась ему удивительно пресной и тусклой. Он и представить не мог, что бывают такие жгучие, невыразимо острые, мучительные ощущения.

Дверь открылась. У Тохфеля плыло в глазах. Она или не она? Кричать или не кричать? Он уже ничего не соображал. Когда она здесь — это ад. Когда ее нет — тоже ад. Что с ним стало за это короткое время! Он почувствовал, что челюсть его отвисла и на голую грудь стекает нитка слюны.

— Зря вы тогда пришли сюда, штатгальтер.

Это не ее голос. Это голос мужчины. Вот этого — щуплого, сгорбленного, словно навеки согнувшего спину в поклоне. Глаза Тохфеля отказывались фокусироваться. Все расплывалось. Он напряг зрение.

— Ахендорфер? — прохрипел он и передернулся, когда голосовые связки дрогнули и соприкоснулись.

Вошедший подошел ближе. Да, Уриенс Ахендорфер изменился! Кожа, вечно сероватого цвета, теперь белела как снег. Мешки под глазами еще сильнее набрякли, стали странного пурпурного цвета и пульсировали. Зрачки — как красные булавочные головки, щеки все в шрамах. Казалось, что это вообще больше не Ахендорфер. Темно-красные одежды скрывали фигуру, но при движении под ними угадывались некие изменения. По своей воле или нет, Хранитель мудрости теперь не совсем человек, а что-то большее. Или меньшее?

— О чем вы только думали? — презрительно спросил Ахендорфер трескучим голосом. — Вы же, должно быть, знали, что вас здесь ждет.

Тохфель не ответил. Раньше здесь никто не задавал ему вопросов. Это, кстати, непонятно. Зачем они его мучают, если ничего не хотят выведать? Бред какой-то.

— Где вы были все это время? — снова захрипел Тохфель. Ахендорфер выдавил из себя подобие улыбки — словно его щеки растянули пальцами.

— Здесь, — отвечал он, очень собой довольный. Когда Альптраум взял Авербург, я понял, что надо действовать. Надо принести книгу сюда.

— А где Альптраум?

— Здесь, под номером семь, и даже еще не умер. Хотя представить это трудно, если знать, что она с ним сотворила.

Тохфель вдруг ощутил, как по щеке бежит слеза. Ну вот еще! Он-то думал, что выплакал все слезы. Нет, похоже, чуть-чуть осталось. Это нехорошо. Если они это поймут, то станут причинять еще большую боль.

— Но зачем?..

Ахендорфер вздернул сильно поредевшую бровь.

— Зачем? Вы действительно хотите это знать?

Тохфель кивнул.

— Могущество, Дагоберт. Вы не представляете, на что способны эти люди. На что она способна. Я знаю пока лишь малую часть. Все наши свитки, пергаменты, книги — это ерунда. Только одна книга оказалась важна — та, которую мне удалось доставить ей. Тех, кто хорошо ей служит, она награждает. О да, она умеет наказывать, но умеет и награждать.

Ухмылка исказила белое лицо, и по контрасту стали отчетливо видны почерневшие зубы.

— Я больше не просто ничтожный человечек, Дагоберт. Она сделает из меня бога!

Тохфель уже не слушал. Ему надоели разговоры. Ему все надоело. Его интересовала только боль. Больше у него ничего не осталось. Он ненавидел боль, страшился ее — и желал. Вот до него его довели.

В дверях возникла еще фигура. Тохфель без труда узнал ее по силуэту. В руках она держала что-то изогнутое, сверкающее в полутьме. Приблизившись, Натасья нежно потрепала Ахендорфера по макушке.

— Правильно, мой порочный дружок, — сказала она. — У меня на тебя большие планы. Как и на всех моих созданий.

Ахендорфер вздрогнул — непонятно, от удовольствия или от страха. У Тохфеля снова помутилось в глазах. На оставшихся лоскутах кожи выступила испарина. Сердце, трепещущее в оголенной грудной клетке, забилось быстрее. Ну почему он до сих пор не умер? Какая злокозненная сила удерживает его живым в этом аду?

— На меня у вас тоже большие планы? — спросил он, уставившись расширенными от ужаса глазами на инструмент, приближавшийся к его телу. Натасья улыбнулась.

— О да, и весьма необычные, — промурлыкала она, приступая к делу. — Очень даже необычные.

Над Аверхеймом занимался рассвет. Солнце только выглянуло из пелены тумана, поднимавшегося от реки, и еще не успело нагреть каменные стены домов на набережной. Его лучи едва добрались до причалов, а вдоль бесконечной вереницы барж уже сновали люди, вовсю шла погрузка и разгрузка. Начальники громко отдавали распоряжения, туда-сюда перемещались подъемные механизмы на колесах, тащили в поддонах железные болванки, кирпичи и камень.

Ферштолен наблюдал за этой сутолокой из окна обшарпанной съемной комнаты на восточном берегу реки. С высоты второго этажа он отлично видел, что там происходит. Он смотрел и задавался вопросом — как он мог не заметить столь очевидные вещи. В многих ящиках явно уложено оружие. Вот один упал, от удара отскочила крышка — внутри оказалась куча кривых сабель, снабженных зловещими наклонными зазубринами. Питер готов спорить на что угодно, что в Империи таких не изготавливают, да и из Нульна не привозят.

Ферштолен окинул взглядом длинную гавань. Чем выше вставало солнце, тем больше там суетились. И повсюду — солдаты. Как он не заметил, что их стало так много? Откуда Гросслих взял столько? Создавалось ощущение, что на каждом шагу торчит группа угрюмых стражей в идиотской ало-золотой форме личной гвардии курфюрста. Их, наверное, несколько сотен, слоняющихся взад-вперед, подгоняющих угрозами и тычками торговцев, занятых разгрузкой. Те старались. Похоже, аверландцы быстро научились терпеть и не противиться.

Он отвернулся от окна. Следовало хоть немного поспать. Они быстро выяснят, куда он делся, — быстрее, чем хотелось бы. Вероятнее всего, его комнаты в Авербурге уже обыскали. Возможно, отравили еду. Получилась бы настоящая шпионская смерть!

Ферштолен устало потер глаза. Ну и комнатка. Простыни в пятнах и воняют, а о выцветшие стены, похоже, кто-то вытирал жирные пальцы. Питер отошел от окна и упал на кровать, не обращая внимания на смесь мерзких запахов, которую источали льняные тряпки. Ему всю ночь не давала спать ругань картежников этажом ниже — чем сильнее они пьянели, тем ожесточеннее бранились. Да даже если бы не они, он все равно вряд ли бы уснул. Он просидел до рассвета, держа под рукой кинжал и пистолет и не сводя глаз со входа.