Висельное древо (ЛП), стр. 43

— Значит, Оливия Макаллистер-Темз снова нам врала, — сказал Сиволл.

— Кто-то врёт, — сказал я, за что удостоился снисходительно-ироничный взгляда от Стефанопулос и фырканья от Сивелла. Само собой, кто-то врал — мы же полиция, нам всегда кто-нибудь врёт.

— У нас есть подруга Оливии, — сказала Стефанопулос. — Можем спросить у неё.

— Нет, — отрезал Сивелл. — Мне не нравится, как эти богатые ублюдки водят нас за нос. — Он посмотрел на меня и Найтингейла. — Вы знаете это место? — спросил он, имея в виду «Каштан».

Найтингейл ответил, что знаем, и Сивелл спросил, не могли бы мы смотаться туда и попытаться найти свидетелей, которые расскажут точно, кто кого куда водил и чем они там занимались. Вооружившись этой информацией, мы сможем вернуться к допросу и прибить руки этих богатых ублюдков к столу

Метафорически. Ну, или, по крайней мере, я очень надеялся, что он выразился метафорически.

***

Найтингейла нельзя брать с собой в «Каштан», потому что к тому времени, как вы войдёте в парадную дверь, большая часть посетителей уже выбежит через чёрный ход. Кстати говоря, однажды я провёл забавное утро в поисках этого самого чёрного хода — но безуспешно. Поговаривали, что он ведёт в секретный подземный ход, выходящий к парковке Гайд-парка. В этот раз я взял с собой Гулид. Сивелл скорее поверит её отчёту, чем моему, да и я не хожу в «Каштан» без того, чтобы кто-то прикрывал мне спину.

Само заведение приютилось в продуваемом всеми ветрами переулке в районе Марбл-Арч, совсем немного не доходя до знаменитого паба «Сити оф Квебек», с которым его ни в коем случае не стоит путать. На двери нет никакой вывески, но мне рассказывали, что её рама сделана из древесины, того самого первоначального каштана. Внутри вас встречает короткий коридор, выкрашенный в тот странный зелёный цвет, в экологичности и привлекательности которого кто-то, где-то и когда-то умудрился убедить пивоваренные компании, заверив, будто он побуждает людей пить сверх меры.

В конце коридора короткая лестница ведёт в главный салун-бар. Там из стены за барной стойкой растёт настоящий каштан — по-видимому, именно он дал пабу имя. Вернее не растёт, дерево мертво уже больше ста лет, но его ветви раскинулись спутанной сетью голых сучьев по всей ширине зала и сливаются с деревянными кабинками, прячущимися в полумраке на другой стороне. Среди ветвей висят пыльные железные и стеклянные лампы с тем, что я искренне надеялся было имитацией газовых рожков, использовать настоящие было бы нарушением техники безопасности.

Войдя внутрь, я уловил запах старого пота и горячего пирога, то ли плохая вентиляция давала о себе знать, то ли это была память о толпах людей, стекавшихся к этому концу Тайберн-роуд поглазеть на моррис приговорённых перед казнью.

Моррис — это старое слово для танца. Удивительно, сколько всего узнаёшь на работе.

Женщина за барной стойкой оказалась румынкой и даже не вздрогнула, когда я показал ей удостоверение и попросил позвать управляющего. Барменша объяснила, та ушла обедать и вот-вот вернётся. А пока не желаем ли мы выпить?

Будучи независимым от крупных пивоваренных сетей, «Каштан» предлагал широкий ассортимент пива — от умеренно редких до абсолютно неизвестных сортов, одобренных организацией «Кампания за настоящий эль». Я взял полпинты эля «Самбрук’с Джанкшн» — исключительно ради того, чтобы, сами понимаете, поддерживать дружелюбную и непринуждённую обстановку, — а Гулид заказала апельсиновый сок с минералкой «Перье»

Найти подходящий столик оказалось непросто, но мы всё же устроились так, чтобы держать в поле зрения почти весь салун-бар. Столешница была сколочена из досок, испещрённых выбоинами и покоробленных временем — возможно, ещё до того, как их покрыли толстым, почти в полсантиметра, слоем лака. Несмотря на древние круги от пивных кружек, на поверхности стояла табличка в отдельно стоящей железной рамке с просьбой к посетителям беречь естественную красоту подлинной антикварной мебели — спасибо, администрация. Перед табличкой лежала стопка разномастных бирдекелей. Я пролистал их, все были от разных пивоварен, а если были пометки — то и от разных пабов. Уже потом я узнал, что среди завсегдатаев считалось хорошим тоном стащить бирдекель из другого заведения и пожертвовать его «Каштану». Самые редкие — из таких мест, как Тибет или малоизвестные бары в Абеокута, — оказывались приколоты к пробковой доске за сценой в соседнем общем баре.

— Здесь играют живую музыку, — сказала Гулид, обнаружив в железной рамке вложенную программку. — Сегодня выступает какая-то Shanren Mountain Men Band — ты о них слышал?

Я ответил, что нет, как и о Лол Робинсон или Лоре Марлинг, которые будут хедлайнерами в ближайшие выходные.

Гулид воспользовалась интересом к афише, чтобы внимательно осмотреть зал. В заведениях вроде «Каштана» днём почти не бывает посетителей. Как правило, деми-монд не работает с девяти до пяти и не спешит пропустить стаканчик перед возвращением в офис для пары часов имитации бурной деятельности.

Тем не менее в соседней кабинке сидела компания молодых людей в белых рубашках, синие пиджаки в тонкую полоску были небрежно брошены на спинки стульев, двое белых и один смуглый — возможно, турок или откуда-то с восточного Средиземноморья. Они выглядели как офисные работники, и я задумался, знают ли они, где оказались, или забрели сюда случайно.

В другой кабинке две женщины средних лет сидели, склонившись друг к другу так, что их лица почти соприкасались. Одна была настолько бледна, что казалась белоснежной, с платиновыми волосами, убранными за уши без намёка на остроту. Её подруга была румянее, темноволоса, но с характерным разрезом глаз, который я узнал по иллюстрациям Эдварда Линли Самбурна к монографии Чарльза Кингсли о таксономии фэйри. Должно быть, они заметили наш интерес, обе обернулись и нахмурились — я увидел их глаза тревожного орехово-карего цвета. В последний раз я видел такой оттенок по ту сторону фейского покрова, где и остался бы, если бы Бев не приехала на паровом тракторе и не вывезла меня.

Мы с Гулид сделали вид, что увлечены своими напитками, пялиться ведь невежливо.

Мы подождали минут десять — как раз столько, чтобы я допил свои полпинты, — после чего я вернулся к бару и снова спросил об управляющей. Пока я этим занимался, Гулид встала в арке, соединяющей салун-бар с общим залом. Мы решили, это лучшая позиция для наблюдения за дверью в служебное помещение и лестницей на улицу. Так что если управляющая или кто-то ещё вдруг решит сбежать, Гулид сможет перехватить.

— Она написала мне, — сказала румынка-барменша и показала мне телефон. — Говорит, скоро будет.

Я оглянулся и увидел, что Гулид разговаривает с молодым китайцем в фиолетовой рубашке с открытым воротом, джинсах с искусственными потёртостями и кожаных кроссовках. Он был невысокого роста, но широкоплечий, а чёрные волосы подстрижены длинной чёлкой. В левой руке он держал тонкий бамбуковый кожаный чехол — я не мог с уверенностью сказать, ножны ли это для меча, потому что навершие было скрыто синим мешочком на шнурке.

Он наклонился вперёд, словно птица за рыбой, и сказал что-то, от чего Гулид рассмеялась. Я заметил, как она бросила взгляд в мою сторону — и он тоже. Он повернулся ко мне, ухмыльнулся, вежливо кивнул и насмешливо отсалютовал, прежде чем развернуться и уйти.

— Это было интересно, — сказала Гулид, подойдя ко мне. Она показала мне его визитку, дорогая в своей простоте, плотный картон и качественная печать. На ней значилось «Майкл Чён» чёрными чернилами и ниже мелким шрифтом — «Легендарный фехтовальщик», а ещё ниже два скопления китайских иероглифов. Гулид не горела желанием отдавать визитку, поэтому я просто сфотографировал её, чтобы отправить Постмартину для перевода и анализа.

— Он сказал, что он новичок в Чайна-тауне, — сказала Гулид. — И когда у тебя будет минутка, он хотел бы, чтобы вы с Найтингейлом заглянули в обычное место поужинать. Сказал, Найтингейл поймёт, о каком месте речь.