Висельное древо (ЛП), стр. 38
— Когда вы переезжаете в Штаты? — спросил я, размышляя о том, не придётся ли нам вежливо просить их остаться в стране и под каким предлогом мы могли бы это сделать.
— Не раньше весны, — сказала Альбертина. — И я с ними не еду — это всё только для него, Стажёрки и Замен.
«Стажёрка» — это героиня нашумевшего полуавтобиографического романа её отца, жена номер три и мать двух «замен» — тех самых, которых прямо сейчас, надеюсь, тошнило на заднем сиденье маминой «Тойоты», пока та развозила их из детского сада на дружеские посиделки за кофе, а оттуда — на балет для самых маленьких.
— Это она отчаянно хочет вернуться в Штаты, — сказала Альбертина. И убедила мужа, что там его оценят по достоинству. Не то что в Лондоне, где никто не ценит его гениальность по-настоящему.
— Папа всегда немного переживал из-за этого, — добавила Альбертина.
— Он же получил Букеровскую премию, — сказал я. И практически каждый год попадал в шорт-лист, когда у него выходила новая книга.
Альбертина пожала плечами.
— Его преследует какая-то мрачная тайна, — сказала она.
— Да? — спросил я, стараясь не проявлять излишнего интереса.
— Да, — сказала она и спросила, люблю ли я научную фантастику.
Я заметил, что иногда не прочь почитать НФ — знаете, когда находит настроение.
— Тогда вам понравится вот это! — воскликнула она и повела меня в кабинет отца.
Если кухня была колонизирована деньгами, то кабинет был безнадёжно захвачен литературой. Каждый свободный сантиметр стен занимали полки, забитые книгами. Это напомнило мне коллекцию пластинок моего отца, она заполнила родительскую спальню и вытеснила все остальные занятия, кроме сна, в остальную часть их маленькой квартиры. Поэтому моя бывшая детская теперь стала гардеробной и обувным складом мамы. Но если отцовские пластинки нужно было хранить строго вертикально и только на специальных полках, то здесь книги вываливались на пол и лежали на большом обеденном столе из твёрдого дерева, стоявшим посреди комнаты и выступающего в роли письменного стола. Альберт Прайс не гнушался использовать книги как подставки для чашек с кофе или пресс-папье. Иногда они становились строительным материалом для импровизированных полок, где стояло ещё больше книг, старый бумбокс и горшки с засохшими комнатными растениями.
— Вы уже заметили их? — спросила Альбертина.
Поскольку я искал признаки того, что её отец — практик сомнительной этики, я сомневался, ищу ли я то же самое, о чём говорит она. Я уже собирался сказать «нет», но тут действительно заметил их.
На большинстве полок хватало места для высоких книг, но один стеллаж явно был сделан по индивидуальному заказу для маленьких старомодных книг в мягких обложках. Корешки были яркими, гладкими и не потрескавшимися. Я знал эти признаки, это была коллекция, а не библиотека.
Я посмотрел на Альбертину, та улыбнулась и сказала, «Можете потрогать».
— Стажёрка просто мечтает избавиться от них! Она тайком приглашала оценщика.
Я вытащил книгу наугад, у неё был плотный жёлтый корешок с логотипом издательства «ДАВ». Обложка напоминала классику Фразетты или хорошую стилизацию: мускулистые белые мужчины и женщины в неправдоподобно облегающих скафандрах с пузырчатыми шлемами. Название гласило, «Хрустальные шпили Мазарина» Т. Дж. Мортона. Я проверил следующую книгу, то же название — но издание «Новой английской библиотеки» с изображением странного инопланетного пейзажа с шарообразными деревьями и низко висящими планетами. Случайная выборка остальных книг на полке выявила множество первых изданий в мягкой обложке трёх писателей-фантастов НФ, о которых я никогда не слышал, хотя был уверен, что по крайней мере пару книг я читал. Это были уже упомянутый Т. Дж. Мортон, Аллен Винсент и Картер Хьюстон. Картер Хьюстон встречался особенно часто. Он специализировался на могучих варварах и если верить цитатам на обложках — его сравнивали с «Конаном» Говарда и «Гором» Джона Нормана.
— Интересный выбор авторов, — сказал я.
— Не авторов, — сказала Альбертина. — Автора. Это всё псевдонимы.
— Не ваш отец? — спросил я. Это не мог быть он, потому что некоторые книги датировались пятидесятыми годами — хотя, возможно, он был вундеркиндом, как мой отец.
— Почти, — сказала она. — Это был дедушка.
Который, согласно моему, очевидно, ошибочному отчёту полицейской информационной системы по семье Прайсов, вёл безупречную жизнь, преподавая военную историю в Аберистуитском университете. И, по словам Альбертины, которая явно была его поклонницей, также подрабатывал на ниве бульварной научной фантастики до начала семидесятых — как раз в то время, когда его сын Альберт получил свою первую литературную награду за дебютный роман «Хитроумные».
И я подумал о человеке, который написал эльфийской вязью слова, «Если ты можешь это прочесть, ты не только зануда, но и, вероятно, мёртв» на поверхности демонической ловушки.
Я пытался придумать, как бы перевести разговор на то, не рассказывал ли её отец когда-нибудь о магии или призраках и всём таком, когда зазвонил мой телефон. Это был звонок из криминалистического отдела Бромли по поводу Эйдена Бёрли.
— Вы его уже нашли? — спросил я.
— Вроде того, — сказали из Бромли. — По крайней мере — частично.
10. Собирая осколки
У каждого свои привычки, маленькие поведенческие причуды, о которых мы зачастую даже не задумываемся — а если и задумываемся, то всё равно не можем от них избавиться. Бев всегда спит слева, Гулид кладёт три кусочка сахара в чёрный американо, а Безликий убивает тех, кого хочет видеть мёртвым, двумя способами. Если это просто работа, он предпочитает тихий и незаметный для криминалистов подход — имитация самоубийства или внезапный сердечный приступ. Если же он зол или хочет преподать урок, всё становится очень грязно. Откусывание мужского достоинства или сожжение костей изнутри — лишь пара из известных нам «весёлых» способов.
Мы неохотно привлекали судебного психолога из-за вполне обоснованного страха, что нас упекут в психушку за веру в фей. Но не нужно быть специалистом, чтобы понять, вся эта «показательная казнь» — чушь. Просто оправдание для того, чтобы творить с людьми ужасающе изобретательные вещи.
Приходилось гадать, что такого сделал бедняга Эйден Бёрли, чтобы заслужить прибивание лица к дереву в небольшом парке на юге Лондона.
Ну, не совсем прибивание. Лицо было снято с черепа и прикреплено к стволу на уровне моей головы — я заметил это, — а не головы Эйдена, который был ниже ростом.
Даунэм-Филдс — низкий зелёный холм в центре Даунэм-Эстейт, жилого массива 1920-х годов в Льюишэме. Его построили по инициативе Совета графства Лондон как дешёвый вариант модной тогда идеи города-сада, чтобы расселить «приличный» рабочий класс из Бермондси и Ротерхита в шести тысячах ничем не примечательных домов-полуторок. Непримечательных, конечно, если вы выросли с такими излишествами, как водопровод и сад за домом. Чтобы пролетариат по достоинству оценил оказанную ему милость, Совет нанял инспекторов для поддержания чистоты и порядка. Но этого оказалось недостаточно для жителей соседнего частного поместья, которые настояли на двухметровой стене с битым стеклом сверху — чтобы сохранить должную степень изоляции.
Низкий холм в парке венчала католическая церковь с пристроенной школой, а чуть ниже по склону располагалась прямоугольная рощица из деревьев, которые я так и не смог опознать. Прямо у кромки этой рощицы, на удивительно компактном участке, и находилось то, что осталось от Эйдена Бёрли.
Бромли уже провёл предварительный опрос жителей района, а также поквартирный обход и просмотр камер наблюдения, после чего с радостью сбросил всё это на Найтингейла, меня и Стефанопулос и удалился довольно потирая руки. Им не хотелось иметь с этим ничего общего. Я мог их понять — мне тоже.
По версии Бромли, убийство произошло в пятнадцатиминутном промежутке между тем, как пара школьников прошла мимо деревьев по пути к развлекательному центру рядом с церковью, и тем моментом, когда мистер Томас Гантери обратил внимание на своего ирландского сеттера Чака, который нёсся к нему с чем-то, что оказалось не свиной ногой.