Висельное древо (ЛП), стр. 20

— Ранняя форма вакцинации, дорогой, — сказала Хелена. — И все они жили долго и счастливо.

У неё также регулярно бывал Филипп Бушар, бывший протеже великого Исаака Ньютона. Там он с удовольствием передавал то, что Найтингейл любит называть «формами и премудростями» магии другим из её круга — как мужчинам, так и женщинам.

— Конечно, — сказала Хелена, — в те дни ваши люди вряд ли были тем, что можно назвать респектабельной компанией.

По словам леди Хелены, Безумство в то время превратились в кучку шарлатанов, мошенников и почти что обманщиков, собиравшихся на плавучей кофейне у Сомерсет-хауса. Истинные интеллектуальные наследники «Второго Начала» выросли из салонов Каролины, а позже — из салонов Элизабет Монтегю и её подруг «синих чулок».

Они называли себя La Société de la Rose — Общество Розы.

— Почему именно так? — спросил я.

— Понятия не имею, — сказала леди Хелена.

Но этот союз аристократок и пробивных представителей среднего класса не мог длиться вечно. К концу века необходимость организованной реакции на всё магическое стала очевидна государству — даже такому беззаботному и коррумпированному, как британское.

Шотландцы оказались впереди, многие из знаменитого Эдинбургского клуба перебрались в Лондон. И к 1760-му они уже называли себя практикующими, подмазывали покровителей и вытягивали деньги.

— Как только они почуяли респектабельность, то не могли не избавиться от женщин достаточно быстро, — сказала леди Хелена. Быть женщиной-практиком стало так же предосудительно, как быть женщиной... ну, кем угодно, кроме хранительницы очага. Мужчины переехали в свой новенький клуб на Рассел-сквер и захлопнули дверь перед носом женщин, шедших следом.

Вообще-то я заметил, что лекционный зал Безумства имел отдельную «Галерею для дам», куда можно было попасть по боковому проходу с восточной лестницы. Вероятно, она предназначалась для гордых матерей, сестёр и жён, чтобы те могли наблюдать за демонстрацией особенно умных новых форм или заклинаний. Даже была скромная латунная табличка.

Я решил не упоминать об этом.

— Женщины продолжали «практиковать», — сказала леди Хелена, — точно так же, как продолжали сочинять музыку, писать картины и заниматься всеми остальными профессиями, из которых история их стёрла. Мать учила дочь, та передавала навыки дальше по поколениям — как женщинам всегда приходилось делать. Моя мать подавала прошение в Военное министерство с просьбой разрешить ей служить. Знаете, что им ответили?

Я признался, что не знаю.

— Ничего, — сказала леди Хелена. — Даже вежливого «отвали». Неудивительно, что она свалила в Кению — новую страну с новыми возможностями.

— Она практиковала там? — спросил я.

— Нет, — сказала леди Хелена, — к тому моменту мама была настолько хороша, что ей уже не нужно было практиковать.

— А вы?

— Я была маминой маленькой помощницей, — сказала леди Хелена. — Мы находили раненых животных и выхаживали их.

— С помощью магии? — спросил я как бы между прочим.

— Это уже было бы слишком откровенным рассказом, — сказала леди Хелена. — Хотя если вам действительно интересно, уверена, мы сможем прийти к какому-то соглашению.

Я понял, она к этому вела всё время, подбрасывая нам информацию в надежде, что мы клюнем. Готов был поспорить на деньги, она знала всё об Исаакиях и Безумстве и, вероятно, о Найтингейле ещё до того, как переступила порог участка в Белгравии. Нас переиграли. Но в этом и прелесть работы в полиции, можно жульничать.

— Сначала вы расскажете мне о своём интересе к Рейнарду Фоссману, — сказал я. — А потом я пойду поговорить со своим начальством о том, как мы будем это улаживать.

Леди Хелена сделала небрежный жест рукой.

— Он предложил нам кое-что продать, — сказала она. — Древность.

— Какую древность? — спросил я. — Семейную реликвию? Подлинный чиппендейл? Лицензию на зубчатые стены?

— Последний гроссбух Джонатана Уайлда.

— И зачем он вам? — спросил я.

— Вы прекрасно знаете зачем, — сказала она.

— Да, — сказал я. — Но я хочу услышать это от вас вслух.

— «Третий принцип», — сказала леди Хелена.

— Вы так жаждете научиться превращать свинец в золото?

— Не только ради презренного металла, — сказала она. — Философский камень, вечная жизнь и, следовательно, лекарство от всех болезней. — Она откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. — И этого достаточно для скворца. Хотите больше — присылайте Найтингейла.

— Думаете, есть что-то ещё? — спросил Найтингейл.

Мы оставили леди Хелену и достопочтенную Кэролайн «томиться» — по общему полицейскому принципу, если сомневаешься, пусть подождут. Никогда не знаешь, когда может всплыть что-то изобличающее, — такое уже случалось, даже если иногда приходится немного «подтолкнуть» процесс.

Найтингейл и Стефанопулос устроились у неё в кабинете и отправили меня за кофе и печеньем. Разделив между собой шоколадные «хобнобс», мы перешли к делу.

— Она знает, кто мы такие, — сказал я. — А значит, скорее всего, вошла с готовым планом.

— С какой целью? — спросил Найтингейл.

— Вряд ли чтобы освободить дочь, — сказала Стефанопулос. — Её адвокат вытащит её меньше чем за два часа. У нас недостаточно улик, чтобы предъявить что-то серьёзнее нарушения общественного порядка, а она будет утверждать, что просто делала покупки и случайно попала в полицейскую операцию.

— Это прискорбно, — сказал Найтингейл.

— Это следствие того, что отдел столичной полиции работает без законных полномочий, — сказала Стефанопулос. — Мы ведь не можем объяснить присяжным, что она препятствовала законным действиям полиции, выпуская дым из кончиков пальцев?

— Совершенно верно, — сказал Найтингейл. — Поэтому я последую примеру Питера и приглашу их на чай.

— Сэр? — сказал я и посмотрела на Стефанопулос, которая пожала плечами.

— Леди Хелена явно чего-то от нас хочет и, очевидно, располагает информацией, которая может быть нам полезна, — сказал он. — Предлагаю вежливо спросить, что именно.

— Значит, чай сегодня днём?

— Боже правый, нет, Питер, — сказал он. — Самое раннее завтра днём. Во-первых, нужно собрать как можно больше информации о леди Хелене, а мне необходимо ввести Постмартина в курс дела по поводу гроссбуха. Но самое главное, мы должны дать Молли время подготовиться к приёму гостей. Если мы внезапно приведём к ней аристократку без предупреждения, это может очень плохо для нас закончиться.

***

Так что, по классике, верхняя часть «лебедя» плавно скользила по поверхности полицейской работы, а под водой мы с Гулид из кожи вон лезли, чтобы собрать приличную аналитическую справку о женщине, которая, если я хоть что-то понимаю, научилась быть бюрократически невидимой ещё на коленях у матери.

И, возможно, лечить с помощью магии.

Со всем, что из этого следует.

И стоило мне сосредоточить внимание в одном направлении, как вселенная, любящая хорошую шутку, дала мне пощёчину с другой стороны. Как раз когда я собирался позвонить в Министерство иностранных дел и по делам Содружества, то, что раньше называлось Колониальным офисом, чтобы узнать, нет ли у них чего-нибудь о деятельности леди Хелены в Кении, мой телефон зазвонил, и американский голос сказал:

— Привет, Питер, как дела?

Это была Ким или, если официально, специальный агент Кимберли Рейнольдс из ФБР. Мы познакомились пару лет назад во время соревнований по слежке за машинами, потере подозреваемых и первом в мире тройном слаломе по канализации. С тех пор мы обменялись примерно пятью письмами, каждое — в основном на Рождество. Одно было для того, чтобы предупредить её об изменении статуса Лесли Мэй.

— Привет, Ким, — сказал я. — Что случилось?

— Ты мне не пишешь, Питер, — сказала она. — Не звонишь — вот я и решила узнать, как у тебя дела.

Это казалось маловероятным. Она не могла не беспокоиться о прослушке, потому что если тебя записывают, значит кто-то слушает и вряд ли купится на «это просто дружеский разговор о том, что в Москве в этом году особенно много снега», так что это был скорее звонок с целью обеспечить себе алиби. Кимберли хотела иметь возможность сказать, это был дружеский звонок без каких-либо «политических» последствий. Вопрос был в том, кому именно она будет это алиби обеспечивать — вопрос, который, очевидно, нельзя было задать по телефону.