Висельное древо (ЛП), стр. 13
Мистер Прайс оказался неожиданно невысоким, но широкоплечим. Волосы у него были такие же светлые, как у дочери, но лицо — квадратное и грубоватое. На нём был хорошо скроенный пиджак поверх безупречно выглаженной белой рубашки без галстука, две верхние пуговицы расстёгнуты, видна полоска седых волос на груди. Когда он встал пожать мне руку, я заметил на нём искусственно состаренные джинсы. Рукопожатие было крепким, но ладонь — мягкой. По моим записям ему было шестьдесят три, но выглядел он так, будто отчаянно цеплялся за пятьдесят обеими руками.
— Грант? — сказал он, когда мы устроились. — Отец с Карибов, да?
Он нетерпеливо ждал, пока я зачитывал его дочери стандартное предупреждение плюс два, и перебил меня прежде, чем я успел задать первый вопрос.
— Может, перейдём к делу? — спросил он.
— Простите, сэр. По закону мы обязаны это сделать.
Альбертина нервно покосилась на мои бумаги и отвела взгляд влево — от отца — когда тот сочувственно кивнул.
— Бюрократия, — глубокомысленно изрёк он.
— Сэр, — сказал я, потому что Стефанопулос велела мне его подбадривать, но не слишком.
«Я знаю, это тяжело, Питер», — сказала она. — «Но если бы ты мог хоть немного попридержать свою эрудицию и остроумие, мы были бы очень признательны».
«Можно мне быть дерзким?» — спросил я.
«Нет, блядь, нельзя!» — отрезал Сивелл.
— Боюсь, это необходимо сделать, сэр, — сказал я Альберту Прайсу.
— Необходимо? Или мы просто так думаем? — спросил он. — Вы ведь пошли в полицию не ради бумажной работы? Конечно же нет.
Я демонстративно выровнял бумаги и посмотрел на Альбертину — та упорно смотрела на точку на столе, где должен был лежать её телефон, если бы мы не попросили оставить его в сумке.
— Вы бы назвали себя лучшей подругой Кристины? — спросил я.
— Может быть.
— Ой, да ладно тебе! — вмешался отец. — Вас же было водой не разлить!
Альбертина метнула на него гневный взгляд, но либо он давно выработал иммунитет к таким взглядам, либо просто не заметил. Сивелл велел мне не дерзить. Но одно дело дерзить по-доброму и совсем другое — по-настоящему.
— Вы часто виделись с Кристиной Чорли? — спросил я его.
— Остроумно — сказал он. — Мужчина средних лет и молодые девушки? Давайте копнём поглубже? Так?
— Мы просто хотим восстановить хронологию событий.
— Интересно вы говорите «мы», — заметил он. — Это потому вы пошли в полицию? Чтобы обрести идентичность? У вас старомодный лондонский рабочий акцент. Готов поспорить, мать местная, с южного берега. Может быть, из Детфорда или старой семьи из Саутворка.
Господи помоги мне! Я не удержался:
— В общем-то да.
— Вот вы и росли между чёрным и белым. Ни то ни сё. Без отца-ориентира для построения чёрной идентичности. И как настоящий рабочий парень... не комфортно чувствуешь себя со своей женской стороной. Готов поспорить, в школе вы не блистали? Бунтарь?
— Были моменты. — сказал я и вспомнил случай с Колином Сакслоу, мы стащили кусок сухого льда из кабинета химии и подбросили его в женский туалет. Недельная отсидка после уроков это ничего, но они позвонили маме на работу. Вот это уже плохо кончилось.
— Ну здравствуй полиция. — сказал мистер Прайс. — Красивая форма-идентичность. Немного власти. И уж точно после Макферсона вас бы взяли даже с пробелами в образовании.
Это уже переходило все границы. Но как говорил мне однажды Найтингейл во время тренировки по боксу, лучший удар тот, который противник замечает только когда падает.
— Я вас не осуждаю, — сказал мистер Прайс, не замечая брезгливого взгляда дочери. — Отчаянно цепляетесь за какие-то остатки структуры в руинах общества вседозволенности, чтобы наладить хоть какую-то осмысленную связь с другими людьми. Но теперь мы так не делаем, правда? Не слушаем других. Всемогущее Я уничтожило нашу способность общаться.
— Папа!
— Вам повезло. Могло быть хуже! Могло быть исламская вербовка. Зов безумных мулл или грубая братва из банды. Не хотелось рубить неверных? Или наркотики были не по душе?
— ПАПА! — закричала Альбертина. — Ради бога заткнись!
Рот её папаши захлопнулся с щелчком, и он бросил на дочь такой виноватый взгляд, что я понял, родительские собрания проходили примерно по такому же сценарию.
Альбертина повернулась ко мне, взяла себя в руки и спросила, можно ли ей выбрать другого ответственного взрослого.
Папаша был кем угодно, но не глупцом. Следующим ответственным взрослым оказался подозрительно компетентный адвокат по уголовным делам. Его родители были явно из Кашмира, но говорил он с йоркширским акцентом Брэдфорда. Волосы — густые и чёрные были зачёсаны гелем назад и, подозреваю, он хотел бы носить «авиаторы» даже в помещении. Мы сразу нашли общий язык.
Стефанопулос воспользовалась моментом взять отдельное заявление у Альберта Прайса и отправила Гулид разбираться с ним. Интересно было бы посмотреть на её реакцию при упоминании «безумных мулл».
— Простите за папу. — сказала Альбертина сразу же после того, как мы сели.
Я принёс себе кофе, ей бутылку холодного чая и тарелку печенья для создания атмосферы непринуждённой беседы, Стефанопулос разрешила снять пиджак и закатать рукава.
— Мой всегда про джаз болтает.
— Вам легко, — сказала она, мы оба повернулись к адвокату, тот лишь слегка покачал головой:
— Напомню, мы проводим допрос.
— Да ладно вам, — сказала Альбертина. — Попробуйте тоже пошутить. Потом будем серьёзными.
— Политика, — наконец сказал адвокат, — Он может часами говорить о разделе.
Альбертина спросила, о каком разделе идёт речь.
— О разделе Индии, — ответил адвокат, — А теперь мы можем продолжить?
Альбертина вздохнула и спросила, что я хочу узнать.
— Когда Кристина в последний раз оставалась у вас на выходные? — спросил я.
— Три недели назад, — ответила она. Я сверился с датами и подтвердил их.
— А до этого?
Альбертина задумалась, но, по её мнению, это было, вероятно, за три или четыре недели до того.
— Вы знаете, говорила ли она отцу, что ночует у вас, а сама оставалась у кого-то другого? — спросил я.
— Конечно, — сказала она, — Мне приходилось её прикрывать.
— Вы знаете, у кого Кристина оставалась?
— У какого-то мужчины, — сказала она с явным ударением на слове «мужчина», а не «парень».
Я спросил, как зовут этого мужчину.
— Реймонд, — сказала она. — Нет, подождите. Рейнард — как будто он француз.
— Вы с ним когда-нибудь встречались?
Она покачала головой.
— То есть вы с ним никогда не встречались? — уточнил я, чтобы избежать в протоколе фразы «мисс Прайс покачала головой», которая может потом аукнуться в суде.
— Я никогда с ним не встречалась, — сказала она.
— Но вы знали, что он взрослый?
— Кристина только об этом и говорила, — сказала Альбертина, — Хотя, справедливости ради, в отличие от отца, она не испытывала потребности всё это записывать и выставлять на всеобщее обозрение.
Предпоследняя книга Альберта Прайса «Неподвижный объект» была полуавтобиографическим рассказом о том, как он ушёл от второй жены — матери Альбертины — влюбившись в американскую стажёрку вдвое моложе себя.
— Вы уверены, что его зовут Рейнард?
— О, определённо, — сказала она.
— В нём было что-то необычное?
— В каком смысле?
— Что-нибудь из того, что говорила о нём Кристина, показалось вам необычным?
— Она говорила, что он принц, — сказала Альбертина.
Я спросил, принцем чего именно был Рейнард по словам Кристины.
— Не такой принц, — сказала Альбертина, — Крис говорила, что он сказочный принц.
— Интересно, — сказал я и спросил, знает ли Альбертина, как Кристина познакомилась со своим «принцем». Пока я это говорил, я написал на блокноте слово «Найтингейл» крупными буквами, чтобы это попало на камеру, и дважды подчеркнул.
***
Слово «чушь» — одно из самых красивых и гибких в английском языке. Им можно выразить всё, от восторженного удивления до усталой обречённости перед неизбежной катастрофой. И Сивелл определённо склонялся к последнему варианту, когда мы все собрались в его кабинете обсудить Рейнарда Фоссмана.