Медичи. Владыки Флоренции, стр. 5

– Я не так неискушен, матушка, – возразил Козимо, подумав о том, как недалеки от истины ее слова.

– Позволь мне продолжить. Знаю, что ты не таков и что стараний для процветания семьи приложил немало, однако со смертью Джованни все усложняется, сын мой. Не сомневаюсь, ты найдешь свою дорогу и сумеешь пройти по ней, не поступившись убеждениями и не нарушив отцовской воли. Я лишь прошу тебя не сворачивать с верного пути, а для того в поступках и деяниях своих взять за пример стоиков, сие означает – стремиться к общему благу, соблюдать во всем умеренность, также не ставить себя выше рядовых граждан и не кичиться тем, что имеешь. Знай, что отныне я всегда буду рядом, и главнейшей моей заботой станет – следить, дабы семья наша тебе во всем поддержку оказывала. Однако помни: хоть банк наш и процветает, а род Медичи уважаем и влиятелен, – коварных врагов у нас много. В особенности говорю я о Ринальдо дельи Альбицци. Остерегайся иметь с ним дело, от интриг его политических держись подальше. Помни – человек он безжалостный и в средствах неразборчивый. Амбициям его границы неведомы, и я уверена – он ничем не погнушается, лишь бы тебе навредить.

– Я буду настороже, матушка, и сумею постоять за себя.

– Разумеется, можешь во всем положиться на брата. Я всегда считала, что характеры ваши и душевный склад удивительно дополняют друг друга. Он – стремительный, порывистый; ты – рассудительный, взвешенный. Там, где Лоренцо действует, ты размышляешь и лишь затем, имея перед собой полную картину, предпринимаешь что-либо, – сия замечательная и полезная черта очень пригодится в жизни. Будьте всегда рядом, слушайте и уважайте мнение друг друга. Возвращаясь к тому, что тебя ожидает: старайся заниматься своими делами, однако помни – важно предвидеть шаги противника. Джованни всегда с невероятным упорством избегал участия в политической жизни города, я же, напротив, была с ним в этом не согласна. Полагаю, следует придерживаться золотой середины – оставаясь близким к народу, нашему давнему союзнику, не отказываться в то же время от политических должностей и ролей общественных: так и простому люду посодействуешь, и заботы сословия благородного уважишь, и поддержку влиятельных семей сохранишь. В общем, сын мой, хочу сказать, что, дабы поддержку себе обеспечить удвоенную, отстраняться более от политики нельзя.

Козимо прекрасно понимал: советы матери мудры и справедливы. Почтительно кивнул. Однако Пиккарда еще не закончила.

– Не мне тебе рассказывать, что Джусто Ландини, подстрекаемый, как говорят, Джованни ди Контуджи, поднял восстание в Вольтерре. И причины того кроются в Кадастре [12], который приняли при поддержке твоего отца. Говорю сие, потому как мы не можем оставаться в стороне и должны сделать выбор. Рвение, с коим ты отдаешься работам по возведению купола, достойно всяческих похвал, однако и отстраняться от жизни политической долее нельзя – сие может дорого нам обойтись. Посему подумай и об этом. Я не прошу тебя уйти с головой в политику – такой внезапный интерес к делам общественным крайне насторожил бы Ринальдо дельи Альбицци, однако ж и позволить ему и его семье принимать все важные для города решения мы тоже не можем. Флоренция стоит на пороге войны с Вольтеррой, и наша позиция должна быть ясной.

– С другой стороны, предать пополанов [13] и плебс [14] мы тоже не можем, – заметил Козимо. – Кадастр, горячо поддержанный нашим отцом, помог именно простым жителям Флоренции: ведь основное бремя налогов возложили на знать.

– Однако Ринальдо дельи Альбицци так и не простил этого отцу. И сейчас мы не можем пойти против него – вот что я пытаюсь сказать тебе.

– Знаю. Ринальдо расправляется с несогласными, потому пошел со своими людьми и Паллой Строцци против Джусто Ландини.

– Именно. Твой отец встал бы на сторону нобилей [15], однако сделал бы это, не принимая слишком категоричную позицию. И сделал бы правильно. Дать понять, на чьей мы стороне, – вот что сейчас важно. Говорю сие, дабы донести: ты более не можешь позволить себе жить по своей охоте, не держась ясной политической линии, а и тем паче разглашая свои намерения. А значит, не отрекаясь от того, о чем имел радение отец, тебе должно поддержать Флоренцию. Ведь Джованни стремился подчинить то, чем владеешь, – а значит, и то, чем жертвуешь на общее благо, – принципам пропорции, и в том не было ничего дурного. А посему я не вижу противоречия в том, чтоб поддерживать сей принцип и воспротивиться мятежу в восставшем против Флоренции городе.

– Это мне известно, – вздохнул Козимо, – думаю, что – дабы не возникло ощущения, будто я в такой час желаю выделиться без меры, – все же примкну к знатным семействам, однако сохраняя в то же время наше положение защитников народа и всякого простого люда. Ведь если мы потеряем доверие обычных жителей, все, о чем радел отец, пойдет прахом.

Пиккарда согласно кивнула. Козимо рассуждал здраво и взвешенно. Лицо ее озарила – пусть и проникнутая горечью утраты – улыбка. Однако не успела она вымолвить и слова, как в библиотеку ворвалась Контессина.

Глаза ее были широко распахнуты, – казалось, в нее вселился дьявол.

– Джусто Ландини… – закричала она срывающимся голосом. – Джусто Ландини мертв: убит Арколано и его приспешниками! [16]

5. Ринальдо дельи Альбицци

– Наконец-то старик отдал богу душу, Медичи теперь не скоро оправятся.

Ринальдо дельи Альбицци ликовал. В нарядном фарсетто [17] из зеленой парчи и кальцабраке [18] того же цвета он сидел в трактире небольшого постоялого двора. Палла Строцци поглядывал на него искоса:

– К чему это ты ведешь? Полагаешь, сейчас самое время нанести удар по этим проклятым ростовщикам?

Ринальдо, словно не слыша вопроса, поправил каштановые кудри. Снял кожаные перчатки и бросил их на деревянный стол. Он не сводил хищно блестевших глаз с приближавшейся к ним прекрасной трактирщицы. Так и не удостоив ответом Паллу. Ринальдо нравилось заставлять ждать. Таков был его излюбленный способ подчеркнуть существовавшее меж ними, несмотря ни на что, различие. Семья Строцци влиятельная, слов нет, однако не настолько, как Альбицци. Да и сам Палла – всего лишь жалкий гуманист, бумагомаратель, пусть и не без способностей, однако совершенно никчемный. Дабы чего-то достичь, требовались напор и жажда крови, – а он напрочь лишен и того и другого.

– Принеси-ка нам ногу ягненка, – обратился он к прекрасной трактирщице, – а еще хлеба и красного вина. Да поторопись – голодны мы после сражений изнурительных.

Пока женщина, шурша подолом юбки, шла на кухню, Ринальдо нет-нет да и поглядывал на нее. Открытое лицо, длинные черные волосы, карие глаза с золотистыми крапинками. Что-то неуловимое в ее формах будоражило ему кровь.

– Забавно видеть, как ты похваляешься воинскими подвигами, когда мы и пальцем не пошевелили… Полагаю, это составляет часть твоего сомнительного способа сражать наповал простолюдинок, – заметил Палла Строцци, в голосе которого звучали обиженные нотки. Он не выносил эту манеру Альбицци не отвечать. А случалось такое чаще, чем ему бы того хотелось.

Вместо ответа Ринальдо улыбнулся.

Перевел взгляд на сидящего напротив Паллу.

– Мой славный Палла, – заговорил он, – начну издалека. Разве Совет Десяти [19] не поручил нам встать во главе войска в походе на Вольтерру, дабы подавить восстание, и разве не наладилось все без нашего вмешательства? Ведь ты же видел ее – голову Джусто Ландини, насаженную на кол! И помнишь, что подвигло Джусто восстать против Флоренции, разве нет?