Медичи. Владыки Флоренции, стр. 2

Из этого часто случавшегося состояния отрешенности зодчего вывела песнь молотков. Это не покладая рук трудились кузнецы. Отовсюду доносились голоса, раздающие советы и указания. Козимо глубоко вдохнул, перевел взгляд вниз, к основанию восьмиугольной конструкции. Там, не останавливаясь, крутилась вокруг своей оси придуманная Филиппо Брунеллески гигантская лебедка. Приводили ее в движение два вола на цепи. Ведомые молоденьким подмастерьем, они флегматично и беззвучно шествовали по кругу и этим вращательным движением запускали в действие зубчатые колеса и шестеренки, что находились в центральной части лебедки, и таким образом отрывали от земли тяжеленные каменные плиты, поднимая их на такую высоту, куда иным способом доставить их было бы совершенно немыслимо.

Брунеллески изобрел удивительные машины, спроектировал их, пригласил лучших мастеров и, не давая им отдыха, получил целый арсенал невиданных доселе механизмов, благодаря которым можно было поднимать и перемещать в точно заданные места мраморные плиты, части деревянных ребер и «цепей» для устройства поперечных колец, десятки мешков с песком и известковым раствором.

Козимо, наблюдавшему за размахом и слаженностью работ, хотелось крикнуть во всю мощь легких – дать выход радости и удовлетворению. Никто прежде и помыслить не мог о подобном восьмигранном куполе, никто! Перекрыть пространство длиною в шестьдесят два локтя уже казалось чудом, а здесь пролет, над которым возводили спроектированную Филиппо конструкцию, был еще больше, да и к тому же не имел каких-либо видимых опор. Никаких внешних контрфорсов, ни встроенного деревянного каркаса, как предлагал его предшественник Нери Фьораванти. В Опера-дель-Дуомо [4], заказавшей строительство купола, увидев проект, от изумления открыли рты.

Брунеллески был гением или безумцем. Хотя, может, и то и другое. А Медичи приняли с распростертыми объятиями и его гениальность, и его безумие! И первым – Козимо. Он улыбнулся при мысли об этой своей отчаянной смелости и подумал, что возведение сего величественного свода станет значимым событием не только для города, а и лично для него. И, судя по тому, что происходило наверху, было от чего прийти в безудержный восторг, особенно наблюдая, как с каждым днем восьмигранная громада тянется ввысь, – что-то вроде сошедшей с ума Вавилонской башни, меж платформ и помостов которой суетилось бесчисленное множество мастеров: возчики, каменщики, канатчики, плотники, кузнецы, а еще трактирщики, что подвозили вино, и даже повар: он выпекал здесь же свежий хлеб – его раздавали во время коротких перерывов рабочим. Некоторые сейчас взбирались по подвесным деревянным лесам, другие трудились на плетеных ивовых платформах, которые, возвышаясь над крышами окрестных домов, казались птичьими гнездами – словно люди просили аистов помочь им воплотить в жизнь сие грандиозное творение.

– Что скажете, мессер Козимо?

Тонкий, но твердый голос принадлежал Филиппо.

Козимо почти рывком обернулся и оказался лицом к лицу с худым, похожим на призрак Брунеллески. Глаза его лихорадочно блестели; из одежды – только красная туника. Взгляд беспокойный – смесь гордости и враждебности, свидетельствующие о бунтарском и взрывном характере, – который тотчас же смягчался, как только гениальный зодчий видел перед собой человека выдающегося ума.

Козимо не знал, относил ли его самого Брунеллески к этой когорте, однако то, что он являлся старшим сыном Джованни Медичи, родоначальника семьи, которая без каких-либо условий поспособствовала финансированию и строительству купола и более других благоволила кандидатуре зодчего, сомнению не подлежало.

– Хочу внести ясность: до завершения еще далеко. Самое главное, мессер, – дабы мне было дозволено работать.

– Пока среди главных меценатов этого чудо-купола будут Медичи, тебе ничего не грозит. Вот тебе мое слово, Филиппо. Вместе начали, вместе и закончим.

Брунеллески кивнул:

– А я уж постараюсь выполнить купол как предусмотрено проектом – согласно классическим архитектурным канонам.

– Не сомневаюсь, друг мой.

Взгляд Филиппо, пока он разговаривал с Козимо, блуждал по сторонам: с каменщиков, которые готовили раствор и укладывали один на другой кирпичи, переходил на кузнецов, чьи молотки стучали без устали; даже возчики, что внизу, на площади перед собором, перевозили на телегах мешки с известью, не ускользали от его внимания. В левой руке зодчий сжимал листок пергамента с одним из многочисленных подготовительных чертежей. В правой руке – долото. Кто знает зачем и что у него на уме.

Но таков уж он был.

Брунеллески, кивнув на прощание, так же внезапно, как появился, скрылся между деревянными балками и внутренним куполом, словно это колоссальное и беспокойное творение, пышущее жизнью и фонтанирующее энергией, поглотило его. А Козимо теперь мог видеть лишь внушительных размеров деревянные арки и слышать голоса, сопровождавшие подъем очередного груза лебедкой.

Вдруг за его спиной раздался резкий, срывающийся от волнения голос:

– Козимо!

Он, опершись об опоры помоста, обернулся и увидел, как к нему приближается его брат Лоренцо.

Козимо не успел даже поздороваться с ним.

– Козимо, наш отец умирает.

2. Смерть Джованни де Медичи

Едва он переступил порог комнаты – к нему, со следами слез на прекрасных темных глазах, устремилась Контессина. На ней было надето простое черное платье и тонкая, почти невесомая вуаль.

– Козимо… – прошептала она, оборвав фразу на полуслове, словно все силы ей приходилось употреблять, чтобы сдерживать плач. Ей хотелось быть сильной для любимого супруга. И у нее это получилось. Козимо обнял ее.

Через мгновение она высвободилась из объятий.

– Иди к нему, – произнесла, – он тебя ждет.

Козимо повернулся к Лоренцо и, первый раз за день, посмотрел ему прямо в лицо. С той минуты, как они спустились по строительным лесам к основанию собора Санта-Мария дель Фьоре и потом стремглав неслись к Виа Ларга, где над окрестными домами гордо возвышалась крыша палаццо Медичи, брат находился рядом.

Лоренцо кусал белоснежными зубами губы. Козимо видел, как он подавлен. И как невероятно хорош собой: казалось, обстоятельства не властны над его красотой, однако сейчас лицо брата омрачала печать страдания, а под бездонными зелеными глазами залегли темные круги. Ему не мешало бы отдохнуть, пронеслось в голове у Козимо. В последние дни, когда отец занемог, Лоренцо, не щадя сил и времени, взвалил на себя все заботы о банке. Человек деловой и прагматичный, не очень расположенный к искусствам и философии, однако с умом, бесспорно, живым и находчивым, при любой нужде он, нимало не колеблясь, брал на себя все семейные заботы и хлопоты. Козимо же, вместе с Опера-дель-Дуомо целиком посвятил себя куполу, возводимому над собором Санта-Мария дель Фьоре: следил за строительством и ходом работ. В семье ему отводилась роль стратега и политика; и в том и в другом он в полной мере проявлял себя щедрым меценатом и ценителем искусств. И хотя заказ на сооружение купола был совместным и, строго говоря, относился к ведению сугубо Опера-дель-Дуомо, вряд ли во Флоренции нашелся бы хотя один житель, который не знал, с каким жаром Козимо поддержал, а потом и всячески содействовал победившему в конкурсе Филиппо Брунеллески. Именно Козимо щедро выделял семейные средства, дабы финансировать сие совершающееся на глазах у всех чудо зодчества.

Козимо обнял брата.

Вошел в опочивальню.

Стены комнаты были обиты темной парчой. Тяжелые шторы на окнах задернули, так что контуры предметов едва различались в слабом и тусклом свете. Лишь блики от золотых подсвечников выделялись яркими пятнами. В воздухе стоял удушливый запах оплавившихся свечей.

Увидев потухший взгляд отца, его затуманенные смертью глаза, Козимо ясно осознал, что поправить уже ничего нельзя.

Джованни де Медичи, человек, благодаря которому семья оказалась на самой высокой ступени в городской иерархии, покидал этот мир. Его лицо, всегда такое решительное и непреклонное, казалось, внезапно накрыла серая, невесомая пелена слабости – бесплотная тень осознанного смирения, делавшая Джованни совсем непохожим на того властного человека, каким его знали. Именно это поразило Козимо более всего. Он не мог поверить в то, что лихорадка могла так скоротечно и с такой жестокостью поразить всего несколько дней назад сильного и полного решимости отца.