Медичи. Владыки Флоренции, стр. 10

– Козимо, прошу, постарайся понять. Война с Луккой не принесет никакой пользы нашей любимой Флоренции. Ринальдо дельи Альбицци так упорствует, потому как его воинственная натура видит лишь один путь: вооружить алчущего наживы Никколо Фортебраччо. Ринальдо и Палла Строцци давно строят козни, чтобы завладеть Луккой. Однако поверь мне – процветания и мира такой ценой не достичь. Кому, как не нам, сражавшимся с Миланом, известно, как ненавистны чужой произвол и попирание прав. Война, которая стоила нам несметного количества флоринов, не привела ни к чему, кроме горьких потерь: на полях сражений полегли самые молодые и храбрые из наших людей. Что нам за выгода нападать на Лукку? Я уже не говорю, что против Фортебраччо сейчас направляется Франческо Сфорца. А тебе известно, как безжалостен и жесток этот человек.

Словно устав от долгой тирады, старый Никколо да Уццано бессильно опустил руки. За него словно продолжали говорить серебристые пряди волос, выбивавшиеся из-под капюшона, – свидетели его мудрости и опыта. Никколо расхаживал взад-вперед по комнате, а наброшенная на плечи лилового цвета накидка раскачивалась в такт шагов. Козимо обратился в слух. Ему более других было известно, как страстно стремился к долгожданному миру во Флоренции Уццано и как Альбицци, напротив, делал все, лишь бы втянуть город в очередной конфликт. Сначала Вольтерра, потом Лукка, – казалось, Ринальдо живет только для того, чтобы воевать. Правда, рискует при этом чужими жизнями.

Козимо и Лоренцо переглянулись.

Они прибыли к Уццано в строжайшей тайне, потому как вести переговоры с какой-либо партией представлялось крайне неблагоразумным: то, что поддержать Альбицци означало выступить за войну, а поддержать Уццано – за мир, во Флоренции знали все. С другой стороны, Козимо мог лишь передать решение Совета Десяти. Решение, на которое именно он повлиял через своих доверенных людей.

– Мы сделали все, что могли, Никколо. В любом случае Совет Десяти вынес вердикт. Не без участия моей партии, разумеется; и пренебрегать решением, коего нам удалось добиться и гарантом которого я выступаю, нельзя. Времена сейчас тяжелые, к тому же всем известно, что Паоло Гвиниджи позволяет себе слишком много вольностей. И слов нет, ты прав: нападать на Лукку, особенно сейчас, когда на их сторону встал Сфорца, было бы неразумно; но неужто тогда получается, что мы должны отказаться от расширения нашего влияния? Тебе известно о неприязни, которую я питаю к Ринальдо дельи Альбицци, однако же и вмешательствам Милана нельзя попустительствовать, – так, глядишь, и нас в недалеком будущем загонят в угол и принудят униженно бить поклоны, лишь бы дозволили оставаться в нашем городе.

Глаза Никколо сверкнули. От него не ускользнул скрытый смысл сказанного. Козимо походил на своего отца и к тому же, казалось, вовсе не брезгал двуличием: с одной стороны, заявлял себя сторонником мира, а с другой – призывал к войне.

– Погоди, Козимо. Соображения твои мне понятны, и я не утверждаю, что слова твои лишены смысла, однако помни: нельзя сидеть меж двух стульев – или я, или Альбицци, а потому подумай хорошенько, прежде чем выбрать, чью сторону принять.

В словах старого и умудренного жизнью Уццано сквозило раздражение, и Козимо это ясно уловил. Он прекрасно понимал, что следовало успокоить Никколо, объяснить, как он намеревался поступить и почему. Да и не мог он держать его в неведении относительно выбранной стратегии.

– Никколо, твои рассуждения мне понятны, и поверь, Медичи – твои союзники и защитники мира. Однако не секрет и то, какой опасности подвергает нас присутствие Франческо Сфорца в непосредственной близости от Флоренции. Мы помним уроки прошлого и знаем, на что способен Милан, потому позволить ему захватить Лукку было бы непростительной ошибкой. А то, что это произойдет и Сфорца освободит осажденный Фортебраччо город, не вызывает никаких сомнений. У него больше людей, и они гораздо лучше вооружены; может, пока мы здесь ведем беседы, он уже идет триумфальным маршем по Лукке.

– Сей факт, признаюсь, и у меня не вызывает сомнений, силы их неравны, да и, ежели слухи верны, Фортебраччо вот-вот отстранят от командования.

Козимо ничего об этом не знал, однако на то, что он намеревался сообщить, это никак не влияло.

– Мое глубокое убеждение, Никколо, и в этом со мной согласен Совет Десяти, что мы могли бы избавиться от угрозы, исходящей от Франческо Сфорца, не обнажив ни одной шпаги, я понятно изъясняюсь?

– Ты же согласишься, что сие позволило бы нам иметь огромные преимущества, разве нет? – не удержался Лоренцо: он не хотел прерывать брата и все же счел нужным подчеркнуть благоприятность решения, которое они собирались предложить.

Уццано удивленно поднял брови. Козимо продолжил.

– Не думаю, что у кого-то вызывает сомнение, какую цель преследуют эти изголодавшиеся гончие, стоящие во главе наемных войск. Истинная проблема состоит в том, что все мы – все до единого, – отказавшись от изучения воинского искусства, позволили ему стать ремеслом, за которое, ко всему прочему, еще и хорошо платят. Сие и есть то, что я намереваюсь сделать.

– Платить наемникам? – продолжил его мысль Никколо.

– Как я добьюсь того, чтобы Сфорца повернул назад, – это уже мое дело. Однако хочу, чтобы ты понял: я тоже страстно желаю мира и хочу избежать бессмысленных кровопролитий. Тем более если сражаться предстоит с людьми, для которых война – их ремесло. Таковы мои убеждения, и теперь, не сомневаясь в прозорливости нашего старинного союзника, жду твоего вердикта.

Старый Никколо да Уццано вздохнул.

– Да будет так, благословляю тебя!

Губы Лоренцо тронула улыбка.

– Но помни, – сразу же продолжил Никколо, – когда приступишь к выполнению своего плана, ни одна шпага не должна быть вынута из ножен.

– Вот тебе мое слово. Во имя дружбы, которая связывает семьи Медичи и Уццано.

Никколо кивнул.

– Тогда так и порешим, – заключил он, как показалось Козимо, чрезвычайно довольным тоном, – а вам, полагаю, разумней переночевать здесь: отужинать и набраться сил перед обратной дорогой. Я уже и комнаты распорядился приготовить, а ежели повезет, и нашего паштета из куропатки отведаете; уверяю вас – яство сие отменный вкус имеет.

Лоренцо не заставил себя долго упрашивать.

– Разумеется, – согласился он с готовностью, – я страшно проголодался после долгой дороги.

– Однако прежде, друзья мои, желаю, дабы вы помнили. Договориться со Сфорца – задача непростая, и вмиг с ней не управиться. Аппетиты этого человека неуемны, а амбиции не имеют границ. И должно вам знать – на выгодные для Флоренции условия он не согласится.

– Я понимаю, с кем мы имеем дело, – не в моих правилах недооценивать соперника, если ты это имеешь в виду, – подчеркнул Козимо.

– И правильно делаешь – нельзя терять бдительности. Иначе сохрани нас Господь.

Слова Никколо да Уццано прозвучали мрачно и угрожающе.

9. Поле боя

Голубоватый домок от ружейных выстрелов поднимался к небу. Нери увидел, как прямо на него, сметая все на своем пути, несется в атаку отряд кавалеристов Франческо Сфорца. Их не останавливали даже снаряды, которые с безостановочным грохотом выпускали из бомбард, – большая часть головорезов стремительно приближалась, и это означало конец. Он приготовился к бою. Увидел перед собой лошадиную морду с пеной у рта, потом блеснувший над головой клинок. Ухватившись обеими руками за свой цвайхендер, двуручный меч, замахнулся. От скрестившегося оружия полетели голубоватые искры, однако Нери устоял на ногах. Увидел, как вокруг падают сраженные неприятелем соратники.

Атаковавший его всадник продолжил движение, однако потом остановил своего красавца-скакуна с блестящей шкурой цвета корицы. Конь встал на дыбы, перебирая, как мельница, передними ногами в воздухе, потом развернулся и опять направился в сторону Нери.

Он не знал, что делать. Его охватил неописуемый, леденящий душу ужас. Почувствовал, как брызнувшая липкая урина промочила кальцабраку. Всадник, оказавшийся в нескольких шагах от него, внезапно остановился, выверенным и ловким движением приподнялся в седле и, хотя конь еще какое-то время продолжал движение, вынул ногу из стремени и спрыгнул на землю, подняв облако коричневой пыли.