Красный генерал Империи 3 (СИ), стр. 36

Кони долго смотрел на меня.

— Это разумный довод, — сказал он наконец. — Хорошо. Дальше.

Мы говорили три часа.

Кони задавал вопросы, какие задаёт человек, который сорок лет провёл в суде. Он спрашивал об источниках, о том, как они получены, о том, какие из них могут быть оспорены защитой и на каком основании. По цюрихским выпискам он сразу сказал: «Это получено незаконно по швейцарским правилам. В присутствии это нельзя предъявить как добытое законным путём. Но я найду форму: мы запросим официальное подтверждение через Министерство финансов, по дипломатической линии, и используем уже официальный ответ, а не Вашу выписку. Выписка останется у Вас в столе, в дело пойдёт официальный документ». Я этого хода не предвидел, и я его отметил себе как пример того, чем юрист отличается от военного.

К концу разговора Кони сказал:

— Николай Иванович. Я согласен быть председателем. Состав я хочу определять сам, с Вашими предложениями, но с правом отвести любого, кто мне покажется управляемым. Я хочу, чтобы в присутствии было два человека из Думы, два из Сената, один от Синода и один военный юрист. Семь человек со мной. Нечётное число для голосования.

— Принимаю всё.

— И ещё одно. — Кони посмотрел на меня. — Я хочу одного человека для сверки фактологии. Кого-то, кто знает Ваше дело наизусть, кто будет рядом со мной всё время, к кому я смогу обратиться в любой момент с вопросом «откуда это». Не как судью. Как справочника. У Вас есть такой человек?

Я подумал секунду.

— Есть. Мой секретарь. Иосиф Виссарионович Джугашвили. Он эту папку знает лучше меня. Часть фактологии по инородческим окраинам он собирал сам.

— Грузин?

— Грузин. Из социал-демократов, через Ленина. Но работает у меня четыре года.

Кони чуть приподнял бровь.

— Социал-демократ при справочнике судебного присутствия по делу великих князей. — Он усмехнулся. — Это, Николай Иванович, такое сочетание, какого русская судебная практика ещё не видела.

— Многого из того, что у нас сейчас происходит, русская практика ещё не видела, Анатолий Фёдорович.

— Это верно, — сказал Кони. — Что ж. Присылайте мне Вашего грузина. Я с ним поговорю. Если он мне покажется толковым, я его возьму.

Я ушёл от Кони в одиннадцатом часу. На улице была светлая апрельская ночь, какая в Петербурге к концу апреля уже почти не темнеет. Я в коляске думал, что у меня сегодня появился последний из людей, какие были нужны для двенадцатого года. Кони был тем, чем должен быть председатель: не моим человеком, а человеком закона. Это было лучше, чем мой человек. Мой человек был бы уязвим. Человек закона — нет.

Учредительный указ о Чрезвычайном судебном присутствии государь подписал двадцатого апреля.

Текст указа готовил я с Кони и с одним сенатским юристом, какого Кони привёл. Указ был осторожный. В нём не называлось ни одного имени. В нём говорилось об учреждении «особого присутствия для рассмотрения дел о действиях должностных и иных лиц, нанёсших ущерб государственным интересам в области внешних сношений, концессионной и финансовой деятельности». Слова «великий князь» в указе не было. Это было сделано намеренно: указ создавал орган, а не приговор. Кого этот орган будет рассматривать — определялось уже его собственной работой, на основании материалов, какие в него поступят.

Указ был опубликован в «Правительственном вестнике» двадцать второго апреля.

В Петербурге его прочли по-разному. Большинство публики прочло его как очередную бюрократическую меру и не обратило внимания. Но те, кто умел читать между строк, — а в великокняжеских кругах такие были, — поняли, к чему это. У меня по сведениям Сосо, на третий день после публикации указа Кирилл Владимирович провёл вечер у Николая Николаевича Младшего, и они там были вдвоём долго. О чём говорили, мои источники не знали. Но сам факт этой встречи мне сказал, что они забеспокоились.

Я этого и хотел. Мне нужно было, чтобы они забеспокоились до того, как против них будет выдвинуто обвинение. Беспокойный человек делает ошибки. Я ждал ошибки.

Сосо к Кони я отправил двадцать пятого апреля.

Я ему объяснил всё накануне вечером, у себя в кабинете.

— Сосо. Кони хочет с Вами говорить. Он берёт Вас при себе как справочника по фактологии дела. Это значит, что Вы будете при нём всё время работы присутствия, рядом, и он к Вам будет обращаться с вопросами «откуда это». Это огромная ответственность и огромное доверие.

Сосо слушал, не перебивая.

— Я Вам скажу, как с ним держаться, — продолжал я. — Кони сорок лет в суде. Он видит человека насквозь за пять минут. С ним нельзя играть, нельзя набивать себе цену, нельзя говорить больше, чем знаешь. Если он спросит факт, какого Вы не знаете, — скажите «не знаю, узнаю к завтрашнему дню». Это лучшее, что Вы можете ему сказать. Он уважает «не знаю» больше, чем уважает выдумку.

— Понял, — сказал Сосо.

— И ещё. Он Вас спросит, кто Вы. Прямо. Он любит прямые вопросы. Отвечайте прямо. Вы — социал-демократ, член партии, работаете у меня четыре года. Не прячьте этого. Он это и так знает, я ему сказал. Если Вы попытаетесь это смягчить или прикрыть, он Вам не поверит во всём остальном.

Сосо чуть кивнул.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Зачем Вы меня к нему ставите? Вы могли поставить русского. Северцова. Любого чиновника. Зачем грузина-социалиста к председателю присутствия по делу великих князей?

Я посмотрел на него.

— По двум причинам. Первая — Вы знаете это дело лучше всех, кроме меня, а я при председателе сидеть не могу, я в этом деле сторона. Вторая… — Я помолчал. — Вторая причина, Сосо, в том, что я хочу, чтобы Вас в Петербурге увидели не как моего секретаря, а как человека, которому доверяют государственную работу первого ряда. Кони — это репутация. Если Вы пройдёте рядом с Кони полгода и он Вас не выгонит — Вас в Петербурге будут знать иначе. Мне это нужно для того, что будет после.

— Что будет после?

— Об этом мы говорили в декабре. После — это Вы.

Сосо долго молчал.

— Понял, — сказал он наконец.

Он поехал к Кони на следующий день. Вернулся вечером. Я его ждал.

— Как?

— Он со мной говорил два часа, — сказал Сосо. — Спросил всё, что Вы предупредили, и ещё многое. По цюрихским счетам гонял полчаса. По корейским концессиям — час. По инородческому приложению — то, что я сам собирал, — он спросил меньше, потому что увидел, что это я знаю наизусть.

— Что он сказал в конце?

Сосо чуть помедлил.

— Он сказал: «Молодой человек, я Вас беру. Но я Вам скажу одно. Вы человек способный, и Вы человек жёсткий. Способность мне нужна. Жёсткость в этом деле мне не нужна. В этом деле, что бы Вы про этих людей ни думали, мы судим по закону, а не по убеждению. Если я замечу, что Вы тянете факты под приговор, я Вас отпущу в тот же час. Вы меня поняли?»

— И что Вы ответили?

— Я ответил: «Понял, Анатолий Фёдорович. Я буду давать Вам факты, а приговор — Ваш».

Я посмотрел на Сосо. Это был хороший ответ. Это был тот ответ, какой я бы хотел от него услышать.

— Сосо.

— Слушаю.

— Это правильно сказано. Держитесь этого. Не только при Кони. Держитесь этого всегда. Факты — наши. Приговор — закона.

Сосо ничего не ответил. Только посмотрел на меня тем долгим, неподвижным взглядом, какой у него был в самые важные моменты. Я уже знал, что этот взгляд значит: он что-то откладывает у себя внутри надолго.

В кабинет к государю Сосо вошёл со мной двенадцатого мая.

Повод был рабочий: я нёс государю первый подробный план работы присутствия — состав, порядок, сроки. Сосо шёл как секретарь, для записи. Так это было обставлено. По существу шло другое: государь хотел его увидеть.

Я их представил в малом кабинете.

— Государь. Иосиф Виссарионович Джугашвили. Мой секретарь по нерусским народам. Он же справочник по фактологии при председателе присутствия.

Государь посмотрел на Сосо. Сосо стоял прямо, спокойно, без подобострастия и без вызова. Он поклонился ровно настолько, насколько следовало, — не больше.