Летнее зелье (ЛП), стр. 58
— Почва оставалась очень бедной и кислой, но этого было недостаточно, чтобы объяснить потери среди плантации, — сказал он. — Западная тсуга — энергичное дерево. Поэтому её и сажают. — Нужно было нечто большее, чем аномальная химия почвы, чтобы замедлить их рост, но был также урон молодым деревьям.
— Какой урон? — спросил я.
— На начальном этапе посадки некоторые саженцы выкапывали по ночам. У других была повреждена кора, — сказал Блэкмур. Но у него не было объяснения, кто это делал.
— Мы в своё время вызывали ваших, — сказал он. — На случай, если это были вандалы. — Хотя никто не мог придумать причину, зачем кому-то, имея в распоряжении более 200 000 гектаров лесов Лесной комиссии в Англии, выбирать именно Покхаус-Вуд. Я спросил, может быть, они протестовали против посадки иностранных хвойных пород на месте древнего леса.
Блэкмур нашёл эту идею смехотворной.
— Это должен был быть последний коммерческий урожай, — сказал он. — Когда его собрали бы, мы бы пересадили лиственные породы — в основном то, что мы делаем сейчас.
— Может, кто-то не захотел ждать? — спросил я, что Блэкмур нашёл самым смешным.
— Леса — это долгосрочная вещь, — сказал он. — И люди, которые достаточно заботятся о древних лесах, чтобы вандализировать деревья, мыслят в тех же временных рамках, что и мы. Кроме того, есть много древних лесов, которым угрожают автомагистрали и инфраструктурные проекты — это то, что волнует протестующих.
— Тогда кто? — спросил я, но он понятия не имел. А урон продолжался. Когда деревья начали взрослеть, они стали страдать от того, что выглядело как неизвестная болезнь или, возможно, отравление.
— Сначала мы были уверены, что это отравление, — сказал Блэкмур. Потому что в большинстве поражённых деревьев были найдены просверленные отверстия. — На глубину до тридцати сантиметров — в некоторых случаях насквозь.
Я попытался вспомнить свою ночную вылазку с Принцессой Луной и прикинуть, на какой высоте оказался бы рог в режиме «проткнуть полицейского».
— На какой высоте от земли были отверстия? — спросил я.
Блэкмур не мог сказать точно, не заглянув в свои записи, но помнил, что отверстия были в основном на высоте груди. — От пяти до шести футов от земли, — сказал он.
Я вспомнил ту ночь: стеклянный единорог, преломляющий блуждающий свет, хруст, когда что-то невидимое и острое пронзило дерево на высоте, на которой находилась бы моя голова, — если бы я не был достаточно умён, чтобы убраться с дороги.
— Признаков отравления мы не нашли, — сказал Блэкмур.
Некоторые деревья просто таинственно падали. Многие другие демонстрировали субоптимальный рост или другие деформации. Поэтому они устроили укрытие в лесу выше по склону и направили камеру замедленной съёмки на этот район.
— Она перестала работать после второй ночи, — сказал он.
Ещё бы, — подумал я.
Они дошли до того, что разрешили паре «этих уфологов-психопатов» разбить лагерь в лесу на две недели. Но те не заметили ничего странного, а они действительно искали.
Я спросил, были ли временные закономерности в повреждениях.
— В основном это происходило летом, — сказал Блэкмур. — Это всё, что я могу сказать навскидку.
— Вы вели записи? — спросил я. И они вели, как оказалось — вандализм был важной проблемой для Национального фонда. Блэкмур сказал, что пришлёт их мне, если я пообещаю, если выясню причину, поделиться информацией с ним.
И если окажется, что это священная роща, или место силы фей, или какая-то мистическая херня, подумал я, захочет ли он всё равно знать? Вероятно, да. И он просто добавит это к длинному списку проблем, которые делают современное управление историческим землепользованием такой сложной и требующей высокой квалификации карьерой.
Инспектор Эдмондсон нашёл для меня дело о вандализме в лесу, и когда записи из Крофт-Касл прибыли в виде большого электронного листа, я начал сопоставлять их со своими наблюдениями НЛО и с хронологией встречи Зои Лейси. Я всё ещё занимался этим, когда началась пресс-конференция. Мы с Домиником взяли холодные напитки и присоединились почти ко всем остальным в участке, чтобы посмотреть её на внутреннем мониторе. В наши дни разумные полицейские следят за тем, чтобы у них была независимая запись любой встречи с журналистом. Это означало, что мы видели всё — то, что очень немногие из публики видели.
Для трудолюбивых нижних чинов полиции нет развлечения более захватывающего, чем наблюдение за тем, как их старший офицер проводит пресс-конференцию. Мало того, что есть вероятность, что это будет забавно смущающе, но если всё пойдёт очень плохо, полезно иметь предупреждение, чтобы можно было сделать ноги. Офицеры в звании инспектора и выше — сила в государстве, и им не нравится, когда их мягко противоречат, не говоря уже о том, чтобы им мешали или выставляли напоказ публично. Я уверен, что я был не единственным офицером в оперативном штабе, смотревшим телевизор и придумывавшим удобный список действий, который держал бы меня подальше от лемстерского участка — на всякий случай.
Началось всё нормально: инспектор Эдмондсон и главный инспектор Уиндроу сидели за столом на возвышении на подиуме и делали свои лучшие суровые, деловитые, «не на что смотреть, просто делаем свою работу с недооценённым профессионализмом» лица. Мы полиция, и мы навели порядок из хаоса — поверьте, братан\!
Им потребовалось около десяти минут, чтобы перечислить список обвинений и объяснить, почему это чушь. Нет доказательств, что кто-то из семьи Марстоу был причастен к похищению, нет доказательств, что кто-то из местной цыганской общины был причастен, и нет доказательств существования неформальной сети лагерей по контрабанде детей. Когда Уиндроу закончил, пара журналистов спросила его, уверен ли он на сто процентов, что семья Марстоу не была вовлечена и что по стране не бродят цыгане, ворующие детей и незаконно живущие на пособие по нетрудоспособности, — крест его сердце и умереть надеюсь.
Уиндроу повторил себя в манере человека, который совершенно счастлив сидеть и повторять себя, пока всем не надоест и они не разойдутся по домам. По непонятным причинам он не выдвинул рабочую теорию о том, что детей похитили феи.
Именно такое введение в заблуждение, подумал я, и порождает недоверие к полиции.
Шэрон Пайк определённо не доверяла полиции, потому что встала и потребовала объяснить насчёт Гарри Плимптона.
— Которого Николь назвала по имени как одного из мужчин, которые её удерживали, — сказала она.
Я посмотрел на Доминика, чтобы узнать, значит ли это имя что-то для него, — его лицо сморщилось в напряжении.
— Сын дочери сестры тёти Энди, — сказал он через мгновение. — Второй двоюродный брат. Ты встречал его на запекании овцы.
Я был впечатлён. В моей семье, как только дело доходит до племянников или дядей, все становятся двоюродными братьями и сёстрами, и даже это включает любого случайного бывшего незнакомца, которому удалось засунуть ноги под стол.
Я услышал оживление из оперативного штаба, пока кто-то искал соответствующее досье в ХОЛМСе. Тем временем Уиндроу оттягивал время, спрашивая, где и когда произошло опознание.
— Неужели это не суть вопроса? — сказала Шэрон Пайк. — Неужели вопрос в том, почему полиция не провела тщательное расследование?
Я заметил, что Уиндроу взглянул туда, где у него, должно быть, был спрятан планшет.
— Гарри Плимптон, — сказал он, — был всесторонне исключён из расследования. Не только он провёл бо́льшую часть интересующего нас периода, помогая в качестве добровольца в поисках, но и может отчитаться о своём местонахождении в остальное время.
Я посмотрел на Доминика, который кивнул в сторону оперативного штаба — Следственное подразделение работало, пока некоторые из нас развлекались в лесу.
— Его ставили в строй для опознания? — спросила Шэрон Пайк. — Были ли предприняты какие-либо усилия, чтобы попытаться опознать мужчин, похитивших Николь?
— Из-за серьёзности преступлений расследование было тщательным, — сказал Уиндроу. Он был слишком профессионален, чтобы позволить своему раздражению проявиться. — Мы следовали каждой линии расследования, как только она попадала в наше поле зрения.