Рождение Колосса (СИ), стр. 49

Зато теперь Губернаторский двор и Печерская крепость полностью ушли под нужды армии и части моего правительства, которые вынуждены были прибыть в южную столицу Российской империи.

Весь город стал сплошным военным хабом, как сказали бы в будущем. Война требовала таких чудовищных объемов фуража, пороха и провианта, что старых лаврских складов не хватило. Интенданты выгребли всё. Под военные нужды реквизировали даже богатые каменные усадьбы казацкой старшины на Подоле.

Кстати, на днях, инспектируя эти склады на Нижнем городе, я зашел в одну такую усадьбу. Массивные своды, слюдяные оконца, тяжелые дубовые двери с коваными жиковинами… Она мало чем отличалась от теремов, в которых сидели бояре еще в начале правления моего «батюшки» — тишайшего царя Алексея Михайловича. Город застыл в прошлом, но моя армия, печатая шаг, прямо сейчас уносила его в будущее. Правда еще немного постарались зодчие начала века.

А ведь этот Дом митрополита был настолько статусным зданием, что я, признаться, поначалу его просто недооценил. Сам Варлаам Вонатович исправно являлся ко мне на аудиенции в суровую Печерскую цитадель, всем своим видом демонстрируя иноческое смирение. О том, какое вызывающее роскошество скрывается за стенами его резиденции в Верхнем городе, я узнал много позже, да и то — из случайно оброненной фразы одного из киевских дьяков. Явно не лестной фразы. Здесь, впрочем, как и в будущем, люди крайне ревностно относились к стяжательству и жизни в роскоши представителей духовного сословия.

Когда я впервые переступил порог этого здания, то даже крякнул от удивления. По сути, это было эталонное барокко. То самое, которое искусствоведы моего времени назовут «украинским», а кое-кто, скрипя зубами — и «мазепинским».

Внутри резиденция подавляла великолепием. Высоченные своды, тяжелая, покрытая сусальным золотом резьба по дереву, масштабные фрески на библейские сюжеты, в которых явно угадывались лица местных благотворителей. Но истинным произведением искусства были печи, облицованные дорогим полихромным изразцовым кафелем. Изумительная лепота, в которую были вбуханы колоссальные деньги.

Мой Летний дворец в Петербурге, со своими спартанскими голландскими интерьерами, на фоне этих хором казался домиком зажиточного бюргера, да и Зимний серьезно уступал этому царству золота и глазури. Помнится, что Петр Великий как-то Меншикова отчитал за то, что у того во дворце в Петербурге были такие роскошества, что и русский царь позволить себе не мог.

Я шел пешком, в окружении своей охраны. Опасно, не без этого. Но именно тут важно было еще показать, что я не боюсь этого народа, что я считаю его своими подданными. Ну и пусть бы еще дали мне повод затянуть удила, а кому и удавку на шее.

— Государь, Ваше Императорское Величество… — внезапно одернул меня за рукав камзола Макаров.

Я недовольно повернул голову, смерив кабинет-секретаря тяжелым взглядом. Подобная фамильярность, граничащая с нарушением субординации, была совершенно не свойственна моему самому тактичному и доверенному помощнику.

— Что стряслось, Алексей Васильевич? — Ваше Величество, низвергнутый Варлаам… Он вновь у ворот своего былого дома прямо в пыль дорожную улегся. Путь преграждает, — понизив голос, быстро сообщил Макаров, нервно комкая в руках треуголку.

Я усмехнулся. Но быстро посерьезнел.

— Прикажете силком прогнать? Али бока намять? То мигом, — сказал мой сегодняшний начальник смены телохранителей.

Я покачал головой. Еще не хватало делать его мучеником. Ведь того и добивается. Не глупый он, Варлаам.

— Вот же неуемный старец… — я тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Ну да сам напросился. Давай-ка его, Алеша, под шумок от сегодняшнего праздничного марша, праздника ухода корпуса на войну, тихонько в крытую карету. И с надежным конвоем — на восток. До Казани, а там посмотрим. Думается мне, мы только что обрели первого архиепископа Американского, — криво усмехнулся я.

Макаров понимающе кивнул и растворился в толпе свиты.

А я продолжил шаг, перебирая в голове историю падения этого строптивого иерарха. Варлаам Вонатович был фигурой крупной, и именно он мог составить серьезнейшую оппозицию моему верному цепному псу, патриарху — Феофану Прокоповичу. Собственно, митрополит и встал в глухую оппозицию. Этот киевский владыка просто не соизволил приехать в столицу, посчитав ниже своего достоинства присутствовать на действе, которое я повелел назвать церковным собором, и на котором новым русским Патриархом был избран Феофан.

Логика Варлаама была прозрачна: мол, без присутствия древнейшей Киевской кафедры подобные выборы русского Патриарха не могут считаться каноническими и легитимными. И этим своим высокомерным демаршем он сам, собственноручно, подписал себе политический и духовный приговор.

Однако, рубить с плеча я тогда не стал. Ситуация в Малороссии висела на волоске: часть казацкой старшины уже сидела в казематах Тайной канцелярии, Киев находился в предбунташном состоянии. Если бы я тогда жестко ударил еще и по митрополиту — горожане могли бы взяться за дреколье. Пришлось проявить дипломатическую гибкость.

Варлаам не был арестован. Он просто получил сухое официальное уведомление за подписью нового Патриарха Всея Руси о том, что статус его кафедры понижен. Киевская митрополия прекращала свое существование, становясь отныне Архиепископством Малоросским. Причем территории новой Новороссии из его юрисдикции изымались в отдельную епархию. А следом легла бумага с выражением моей высочайшей монаршей воли: явиться в Петербург для получения дальнейших распоряжений о своей судьбе.

И что вы думаете? Этот деятель примчался ко мне сюда, в Киев! Добился аудиенции и принялся сладко петь о том, что дескать всецело поддерживает мои реформы. Но тут же, мягко стеля, начал гнуть свою линию: мол, нужно выстроить особый порядок, вернуть Киеву былую автономию, как в те благословенные для них времена, когда местное духовенство почти не подчинялось Москве, а их представители откровенно игнорировали заседания Синода.

К чему мне подобная фронда в тылу воюющей империи? Да и не нравится мне, когда кто-то пытается сделать из меня простофилю, податливого на лесть и ложь. А ведь пробовали окрутить, словно бы прививки от малоросской лжи Мазепы мне недостаточно было.

Скоро мы свернули на широкую улицу Верхнего города. Впереди, за линией свежевырытых шанцев и рогаток, возвышалась громада бывших митрополичьих палат. Мне подали коня. Рядом было грязно. Шли земляные работы по оборудованию дополнительных укреплений у моей резиденции.

Еще метров четыреста и я натянул поводья, осаживая коня. Прямо у кованых ворот разворачивалась немая, но от того не менее драматичная сцена. Двое дюжих гвардейцев Преображенского полка, не обращая внимания на летящие из-под рясы проклятия, безжалостно запихивали упирающегося, растрепанного Варлаама в неприметную черную кибитку с задернутыми шторками. Дверца захлопнулась, щелкнул замок, и возница тут же хлестнул лошадей нагайкой.

Я провожал взглядом удаляющийся экипаж без капли жалости. Я почти каждому даю шанс одуматься и встроиться в новую систему. Но на Варлаама в архивах Тайной канцелярии скопилась уже пухлая папка.

Слухачи доносили мне всё. И то, как он тайно сносился с недобитыми мазепинцами. И как вел переписку с Пилипом Орликом, который, сидя в Европе, попытался взять знамя сепаратизма в свои руки. Мало того, этот «святой старец» умудрился наладить контакты с казаками-предателями, бежавшими под крыло османского султана, и — что самое непростительное! — с некрасовцами.

С теми самыми отщепенцами Дона, которые стали настолько откровенными врагами мне и всей Российской Империи, что я отдал недвусмысленный приказ и одновременно посыл им: если в ближайшее время не придут с повинной головой — сжечь их камышовые городки дотла, пустить на дно, беспощадно выжигая из истории само упоминание о том, что такие когда-то топтали русскую землю.

Варлаам играл в слишком опасные игры. А в моей империи монополия на опасные игры принадлежала только одному человеку. Мне.