Рождение Колосса (СИ), стр. 48

Мы тогда присоединили к Российской империи Восточную Пруссию, жители Кенигсберга уже присягнули на верность нашей короне, а русские полки триумфально взяли ключи от Берлина, вытряся из прусской столицы огромный выкуп только за то, чтобы на ее улицы не зашли вдоволь пошалить дикие калмыки и казаки. И всё это было отдано просто так, одним росчерком пера, ради фанатичной любви к прусскому королю!

И вот подспудно — причем я даже не сразу осознал, что же меня истинно гложет изнутри, — я до одури боялся, что у моей дочери родится именно этот человек. Тот самый предатель русских интересов. А раз на свет появилась девочка — так это же просто замечательно! Найдем ей со временем достойного, знатного жениха в Европе и постараемся сделать так, чтобы Российская империя еще больше укрепила свои позиции на континенте благодаря этому династическому браку.

Очнувшись от этих глубоких размышлений, я огляделся. Сейчас я находился в Киеве и стоял на залитой солнцем площади у древних стен Киево-Печерской лавры. Прямо на моих глазах заканчивался торжественный молебен уходящим на южный фронт солдатам свежего корпуса.

Мне было откровенно плевать на то, что изрядная часть этого регулярного войска, особенно среди наемных офицеров и новых специалистов, состояла либо из убежденных протестантов, либо из ревностных католиков. По моему негласному, но строгому распоряжению все желающие, вне зависимости от их личной веры и конфессии, имели полное право присутствовать на этом православном молебне, стоя плечом к плечу со своими боевыми товарищами.

Более того, я сам настоял на том, чтобы военные полковые священники перед походом не делили солдат на «своих» и «чужих», ведь проливать кровь за интересы России им всем предстояло одинаково красную… И мы потратили время на то, чтобы решить, как быть с этими религиозными аспектами.

Но я стоял и сдерживал глупую улыбку. Что там? Сражение было у Перекопа? Знаю, без подробностей, без подсчета последствий. Пусть ведомство военное проанализирует и доложит. А пока… Господи, спаси и сохрани всех воинов православных, а такоже и иных, кто готов кровь пролить за Россию.

Глава 19

Киев.

12 июля 1726 года.

Звучали разные молитвы, на многих языках. Но прежде всего работали православные священники. Всех, кто был в Киеве вывели на молебен. И в этом была еще одна важная задумка — занять представителей киевского духовенства, чтобы они меньше реагировали на некоторые обстоятельства, что параллельно проходили в городе.

Разумеется, перед этим следовало озаботиться волокитой — выбить письменные дозволения солдат-инородцев, чтобы в случае смертельной раны и отсутствия их полкового пастора, отпеть бедолаг по нашему, православному обряду. Для человека сугубо гражданского, нюхавшего порох разве что на праздничных фейерверках, такой прагматичный, почти бухгалтерский подход к смерти казался бы кощунственным сумасшествием. Они ведь еще даже не выступили, еще не познали вшивой окопной правды, дизентерии и рваного железа в животе!

Но я-то знал наверняка: под картечью атеистов не бывает. Смерть всех ровняет. Я был абсолютно уверен, что больше половины этих бравых протестантов — саксонцев, шведов, немцев, — умирая в душных русских лазаретах под крики хирургов, примут причастие из рук нашего батюшки с потертым крестом, если рядом не окажется кальвиниста или лютеранина. Православные полковые священники, само собой разумеется, проявят должную пастырскую гибкость.

С католиками, правда, всё обстояло куда сквернее. Имперская машина выстраивалась так, что для православного уха скупой протестантский хорал был куда терпимее, чем латинская месса. Католики с их Папой, иезуитами и недавними польскими обидами находились на противоположном, враждебном полюсе. Но ничего, посмотрим, как можно вывернуть и эту проблему на пользу государству…

Грохнул сигнальный выстрел из двенадцатифунтовой пушки, заставив вздрогнуть стекла в окнах. Пора было махать платочками, включать «Марш Славянки», пускать скупую мужскую слезу. Но ничего из этого не было.

Корпус выступал. Мерный, тяжелый гул тысяч кованых сапог и копыт ударил в спрессованную сухую землю, поднимая над киевскими улицами желтое облако пыли. В лучах утреннего солнца слепяще блестели граненые штыки-багинеты, начищенные медные бляхи сумок и тяжелые эфесы офицерских шпаг. Солдаты шли ровными, вколоченными шпицрутенами «коробками», готовые лить свою и чужую кровь за Российскую Империю.

Это было чертовски эмоциональное зрелище. Провожать войско высыпал, казалось, весь Киев. Толпы облепили обочины, деревянные заборы, лезли на крыши подольских камениц. Женщины голосили в голос, бросая под ноги марширующим гренадерам цветы и крестя их вслед; суровые усатые мещане хмуро терли кулаками покрасневшие глаза. Во всем этом разливалось нечто древнее, сакральное — великая жертва на алтарь грядущей победы.

Но главное, ради чего я стоял здесь, на возвышении, вдыхая смешанный запах конского навоза, оружейного масла и дешевого табака, было достигнуто. Киевляне прониклись. Толпа, еще недавно глухо роптавшая на постой войск и реквизиции, теперь чувствовала себя единым организмом с этой армией. Дарованная им сильная эмоция пробила броню местечкового упрямства.

А ведь еще неделю назад пахло порохом совсем иного свойства. Я всерьез ожидал бунта. Ждал, что казацкая старшина мутнет воду, а городские низы возьмутся за вилы. Но сейчас, вглядываясь в эти заплаканные, но восторженные лица, я понимал: мы выиграли эту битву за умы. Мощные, отдающие громом проповеди во всех соборах и, самое главное, в Успенском соборе Киево-Печерской лавры, сделали свое дело.

Напечатанные в лаврской типографии пафосные газетные реляции и раскиданные по ночам агентами «подметные письма» с грамотными призывами — вся эта информационная кампания блестяще сыграла на окончательное укоренение имперского духа в этом древнем русском городе.

В этом мире считай, что никто и не работал с общественным мнением. А зря, судя по всему, что уже было сделано здесь, в Киеве, ранее в Петербурге, подобная работа давала немалые дивиденды. Шло формирование русской нации, сплоченной, монолита, а не лоскутного одеяла, где каждый городок сам по себе.

Как только последний запыленный солдат арьергарда корпуса Бориса Августовича Саксонского скрылся за поворотом, а тяжелые фуры обоза втянулись в лесную просеку, спасительная меланхолия слетела с меня, как старый парик.

Я резко развернулся на каблуках, едва не сбив с ног зазевавшегося адъютанта.

— Срочный государев совет! — рявкнул я, делая первый размашистый шаг в сторону своей временной резиденции.

Свита мгновенно пришла в движение, зашуршала шелками и зазвенела шпорами, семеня следом.

— К себе сходите, доклады возьмите, быстро переговорите с подчиненными. Неча заявляться на Совет неподготовленными, — сказал я, выпроваживая свиту. А сам направился в резиденцию.

Выбирая ставку в Киеве, я стоял перед выбором из двух укрепленных локаций. Первая — Губернаторский двор внутри грандиозной Печерской фортеции, опоясавшей Лавру. Эти неприступные бастионы, гласисы и равелины приказал насыпать еще мой предшественник в этом теле, в далеком тысяча семьсот шестом году. Там, за земляными валами, находились арсеналы, гауптвахты и главные казармы. Место надежное, как сейф, но суровое. Я выбрал его сперва, когда еще не решил вопрос о потенциальных бунтарей-казаков. Сейчас они должны быть уже где-то на подходе к Воронежу, чтобы дальше… В Сибирь.

Однако я выбрал второй вариант для своей резиденции — куда более роскошный, но потребовавший спешной фортификации. Дом Митрополита Киевского в Верхнем, Старом городе. Великолепные двухэтажные палаты в стиле вычурного мазепинского барокко с лепниной, позолоченном резном дереве и изразцовыми печами. Правда, чтобы спать спокойно, мне пришлось приказать обнести подворье двойной цепью рогаток, выставить усиленные гвардейские караулы с заряженными фузеями и перекрыть соседние улицы деревянными шанцами.