Рождение Колосса (СИ), стр. 29
Прямо сейчас бойцы лихорадочно набивали мокрым песком и прибрежной грязью холщовые мешки и выкладывали из них первое оборонительное препятствие — невысокий бруствер. Эта стенка должна была, в случае внезапного и агрессивного нападения туземцев, надежно укрыть русских моряков от первого удара.
Дмитрий Леонтьевич Овцын уже прекрасно знал из докладов других мореплавателей, из тайных, поросших легендами сообщений от самого императора, что самое страшное оружие местных — это тяжелые копья. И то, как эти дикари владели ими — почти сказочно, невероятно метко и смертоносно, — заставляло относиться к ним со всей серьезностью. Мичман строго-настрого запретил своим людям недооценивать как природную храбрость туземцев, так и их воинское мастерство.
Но против организованного укрепрайона, пусть и небольшого, местные воины ничего путного сделать не могут. И в какой-то момент, когда ряды мешков уже начали очерчивать контур будущего небольшого бастиона, призванного удержать плацдарм для высадки трех рот морской пехоты, кусты на краю грязевой отмели зашуршали.
Из темного леса, шатаясь, показались два человека. Это была картина, совершенно ломающая все те напряженные, кровавые ожидания, к которым готовился русский офицер и его настороженные бойцы.
Один из морских пехотинцев, стоявших в охранении у недостроенного бруствера, от неожиданности едва не выстрелил со испугу, когда буквально в десяти шагах от него из густых зарослей папоротника с хрустом вывалились эти двое. Палец матроса уже дрогнул на спусковом крючке тяжелого мушкета.
— Не стрелять! — рявкнул Овцын, резко ударив ладонью по стволу матросского ружья, уводя его в сторону океана.
Никто больше и не пытался стрелять. Да и вышедшие из джунглей беглецы были явно не вооружены. А когда рассеялась утренняя дымка и матросам удалось разглядеть их получше, весь передовой отряд и вовсе оцепенел от изумления, забыв о том, что нужно броситься на помощь. Картина была поистине поразительной: изможденная, с перепачканным грязью и золой лицом темноволосая девушка — считай, совершенно голая, лишь в разорванной набедренной повязке, — из последних сил тащила на себе дюжего туземца. Мужчина был не просто высоким и жилистым, а по-настоящему мускулистым, тяжелым воином, чье бедро было туго перетянуто куском окровавленной ткани.
Овцын первым сбросил с себя оцепенение и подскочил к девушке в тот самый момент, когда она уже слепо ступала по топкому океанскому побережью. Мичман ловко перехватил раненого мужчину, забирая его тяжесть на свои крепкие плечи.
— Сержант! Сюда, живо! — тут же крикнул он ротному фельдшеру, отвечавшему за медицину в их десантном отряде. — Осмотреть раненого и немедленно принять на излечение! Остановить кровь!
Но более всего русских моряков поразило другое. Девушка словно бы вообще не заметила, что у нее на плечах теперь нет неподъемной ноши. Она находилась в состоянии глубочайшего, парализующего шока. Не видя перед собой абсолютно ничего, она по инерции продолжала шагать вперед, прямо в набегающий прибой, всё так же натужно сгорбившись, словно продолжала тащить этого тяжелого мужчину.
Овцын бросился к ней, преградил путь и не дал войти в океан, мягко, но твердо взяв за плечи. Девушка медленно распрямилась и посмотрела на него. Но она явно не видела ни белого лица офицера, ни его мундира с золотыми пуговицами. В ее огромных, темных глазах плескалась такая бездонная усталость, она казалась настолько опустошенной и почти сошедшей с ума от пережитого ужаса, что Дмитрий Леонтьевич не на шутку испугался за ее рассудок.
А в следующее мгновение он испугался собственных чувств. Его словно ударило молнией от ее невероятной, магнетической красоты. Это была абсолютно первозданная, дикая, естественная женственность, без каких-либо пудр, корсетов, белил или красок, к которым он так привык в петербургских светских салонах. Эта измученная туземная девушка в одно мгновение пробила глухую брешь в сердце амбициозного юного мичмана.
И они вот так замерли, стоя друг напротив друга на кромке воды. Она смотрела прямо на него, но всё еще не видела своего спасителя, продолжая витать в ночных кошмарах. А он смотрел на нее и жадно подмечал в ней всё, боясь упустить хоть малейшую деталь их первой встречи. Он разглядывал ее экзотические черты, уже совершенно невзирая ни на какие офицерские приличия, забыв обо всем на свете.
Время для Дмитрия остановилось, но реальность вокруг не собиралась ждать. Романтическое наваждение грубо разорвал тревожный крик дозорного.
Овцын очнулся от того, что за его спиной сухо щелкнули оружейные замки — его пехотинцы спешно изготовились к бою. На краю леса, откуда только что вышли беглецы, зловещими тенями показались преследователи. Это были десятки вооруженных длинными копьями местных дикарей — то ли свирепых охотников, то ли профессиональных воинов. Они яростно скалились, были явно настроены убивать свидетелей, а их смуглые тела блестели в лучах рассветного солнца от свежей крови. И кровь эта была явно не их собственной.
Две бесконечно далекие друг от друга цивилизации замерли, сверля друг друга враждебными взглядами. Островитяне отрывисто, по-собачьи пролаяли несколько фраз. Слов Дмитрий Овцын не понял, но первобытная интонация, общая для всего человечества, сомнений не оставляла: за пиршественный стол пришельцев никто не приглашает, и мирную трубку раскуривать не собирается. Воздух звенел от напряжения.
Но было в этой сцене и кое-что еще. Та самая роковая слабость, за которую Дмитрий уже жестоко поплатился в иной реальности, и за которую имел все шансы сложить голову в этой. Под строгим сукном флотского мундира билось сердце излишне влюбчивого, отчаянно-романтичного человека. Овцын был из той породы офицеров, что готовы бросить жизнь на алтарь ради одного лишь благосклонного взгляда по-настоящему запавшей в душу женщины. И эта смуглая дикарка, Нания, за какие-то минуты умудрилась поднять в его душе настоящий шторм.
— Они требуют, чтобы мы немедленно выдали беглецов. Обоих, включая девицу, — сглотнув вязкую слюну, вполголоса перевел младший корабельный научник.
В сухопутных вылазках на неисследованные берега он всегда сопровождал Овцына, отвечая за лингвистику и этнографию. С самого начала экспедиций подобное повелось от Великого Петра. В любой серьезной экспедиции числился штат подобных «научников» — от младших до старших, чье количество зависело от масштабности поставленных империей задач.
На Гавайский архипелаг русские корабли шли не вслепую, а основательно, с четким пониманием местной специфики. Тайные архивы, доступные лишь узкому кругу лиц с соизволения государя, подробно раскрывали нравы здешних племен. Чего ожидать от туземцев, команда знала.
Более того, офицеры были осведомлены: сейчас на всех островах архипелага властвует великий «цикл плодородия». Время, когда любые междоусобицы и кровопролитие строжайше запрещены. Обнажить оружие в месяцы господства бога урожая — не просто нарушение табу. Для местных это вероломство и кощунство, соразмерное разве что с сожжением Библии и поклонением Сатане прямо на алтаре в самом центре Ватикана.
— Думаешь, они все же решатся нарушить табу? — не разжимая челюстей, бросил Овцын.
При этом он ни на секунду не отводил тяжелого взгляда от вождя оторопевших, но разъяренных воинов. Полуголые дикари сжимали в руках копья и странные деревянные предметы, похожие на толстые лопатки. Русские моряки уже знали, что на деле эти «лопатки», густо усаженные острыми акульими зубами — жуткое, разрывающее плоть смертоносное оружие.
Зрительный контакт с вождем рвать было категорически нельзя. Один неверный жест — и хрупкое равновесие рухнет. Но как же дьявольски сильно Овцыну хотелось сейчас обернуться назад, за строй примкнутых штыков своего отряда, чтобы хоть мельком взглянуть на девушку, которая уже зябко куталась в наброшенный на ее плечи матросский плащ.
— Девица, кстати, тоже твердит о нарушении табу, — не отрывая взгляда от дикарей, быстро проговорил младший научник Джон Свенсон. — Я всего разобрать не могу, сложный у них диалект, но она явно возмущается их вероломством. Кричит, что нападение в эти дни — гнев богов. И, кажется… кажется, в нас она видит не самих небожителей, но грозных вестников, посланных свыше для усмирения святотатцев.