Рождение Колосса (СИ), стр. 22

Хотя с высшими церковными иерархами мне в ближайшее время все же надлежит серьезно поговорить, чтобы браки не заключали хотя бы раньше, чем невесте стукнет шестнадцать. Как мне кажется, подобная прогрессивная мера может быть встречена косным обществом в штыки куда более агрессивно, чем мое лояльное отношение к тем же старообрядцам.

— Всё ли ты понял из того, чего я хочу от тебя в Греции? — прервав свои размышления, спросил я.

— Так точно, государь. Всё исполню, — глухо, но твердо ответил он.

— Не робей, Корней. Пригляжу я за твоей зазнобой, чтобы никому ее силой не выдали, пока ты по горам скачешь, — усмехнулся я, видя, как у парня отлегло от сердца. — Сам поговорю с князем, ее отцом. Но ты должен понимать, чего мне это будет стоить. И уж тебе-то — тем более. Вспомни историю, которую я тебе как-то рассказывал долгими зимними вечерами. Про норвежского короля Харальда Прекрасноволосого. Вспомни, сколько земель он прошел мечом, сколько добыл себе кровавой славы только для того, чтобы стать ровней для той девицы, которую полюбил.

Опершись на подлокотники кресла, я тяжело поднялся. Суставы предательски хрустнули, воистину как у глубокого старика. Спину заломило от многочасового сидения над картами. Я решил немного размяться. При ком-то другом, из чопорных царедворцев, я бы, возможно, постеснялся или просто счел не по чину заниматься физическими упражнениями прямо в кабинете. Но Корней был тем человеком, с которым мы провели на матах не одну сотню изнурительных тренировок.

— Ну что, разомнем кости? На кулачках? — хищно прищурился я, расстегивая ворот и скидывая тяжелый камзол на спинку кресла.

— Ваше Императорское Величество, так побью же как дитя, если в поддавки играть не стану! — широко усмехнулся Корней, мгновенно принимая привычный для нашего неформального общения шутливо-дерзкий тон. Он тоже начал закатывать рукава.

— Не кажи «гоп», пока не перепрыгнешь, щеня, — добродушно огрызнулся я, вставая в боксерскую стойку.

Хотя в глубине души я с горечью понимал: к сожалению, годы берут свое. Я уже объективно мог уступить в скорости этому молодому, сильному и удалому волкодаву. Тем более что он был изрядно натаскан мною же — обучен тем самым современным приемам рукопашного боя, которые я сам в него годами и вколачивал.

Он владел ухватками и безжалостными приемами армейского прикладного рукопашного боя. Я был абсолютно уверен — наше русское военно-прикладное искусство еще станет в этой эпохе настоящей притчей во языцех. И не только рукопашка.

Я ведь еще прекрасно помнил, как работать штыком. Да, в моей прошлой жизни базовым оружием для отработки этих приемов служил автомат Калашникова, но старая русская штыковая школа даже в двадцать первом веке оставляла свои жесткие отголоски в программах подготовки зеленых новобранцев. Короткий укол, сбив, сокрушительный удар прикладом — принципы переносились на тяжелые местные фузеи и даже штуцеры идеально.

И вот мы стоим в боевой стойке друг напротив друга на гладком наборном паркете. Корней Чеботарь смотрит мне прямо в глаза — в точности так, как я его и учил, не отвлекаясь на движения моих рук или ног. Всякий опытный боец знает: не нужно пялиться на кулаки, чтобы понять намерения оппонента. Ты либо читаешь его по микродвижениям плеч, либо периферийным зрением улавливаешь, откуда пойдет первый удар или начнется комбинированная атака.

Чеботарь резко выдохнул и попытался пробить меня прямым справа. Это стало его первой и сразу же фатальной ошибкой. Он банально пожалел меня — своего императора. Из-за внутренней скованности удар вышел смазанным, недостаточно быстрым и вполсилы. Возможно, подобный неуверенный заход и сработал бы в кабацкой драке с кем-то другим, но здесь это был провал.

Моих наработанных рефлексов и скорости с лихвой хватило, чтобы чуть сместиться с линии атаки. Я жестко перехватил его бьющую руку, выкрутил кисть на излом и, сделав подшаг, с силой впечатал локоть Чеботаря ему же между лопаток, одновременно укладывая грузного бойца лицом на пол.

— Контрольный пару раз тебе по затылку достучать? — тяжело дыша, поинтересовался я, фиксируя его на паркете. — Вообще забыл наши тренировки?

Корней глухо крякнул под моим весом, пытаясь вывернуть шею:

— Прости, государь… Отвык я от того, что право такое имею — бить тебя. За пределами дворцов твоих народ тебя так почитает и страшится, что и я грешным делом усомнился в своих спарринговых правах.

— Это тебя совершенно не оправдывает, — отрезал я, ослабляя хватку и позволяя ему подняться на ноги. — Если я приказал атаковать, значит, бей в полную силу. А что касаемо твоего «права бить российского императора» — забудь. Такого дозволения у тебя и близко не было. Бить… это кто вовсе такое право может иметь? Господь Бог? Только что. Просто мне нужно держать себя в тонусе и с кем-то тренироваться. Чтобы, случись вдруг какая оказия, я мог наглядно показать, на что реально годен русский государь.

Я отряхнул рукава и указал потирающему плечо Чеботарю на кресло у окна:

— Садись. Поговорим еще раз, и я выдам тебе кое-какие бумаги касательно того, что конкретно тебе предстоит сделать в Греции. Давай только быстрее. Ты парень понятливый, а ко мне скоро тот напыщенный французишка пожалует — нужно будет ему тоже хорошую трепку задать, чтобы знал свое место.

— В Керчи захватили мы два десятка французов, — напомнил мне Корней.

— Знаю… За это спрашивать буду. Но ты занимайся греками, — сказал я.

Месье Кампредон стоял передо мной, вытянувшись во фрунт, являя вполне неплохую, офицерскую выправку. При последней нашей встрече я видел перед собой исключительно рафинированного аристократа с напудренным париком, манерно оттопыренным мизинчиком и шагающим так, словно он слегка скользит по паркету Версаля.

Сейчас же француз разительно переменил свое поведение. Тем самым он лишь лишний раз доказал, что действительно является весьма грамотным, гибким и сообразительным дипломатом — возможно, лучшим из тех, кого сейчас мог бы предложить французский дипкорпус для работы в непредсказуемой России. Он менялся под меня и мое окружение.

Вот только в целом вводные для его дипломатической миссии были настолько ущербными, а местами и откровенно преступными (и лишь чудом пока еще не раскрытыми до конца), что я искренне не знал, как он сейчас будет выкручиваться.

— Слушаю вас, месье Кампредон, — начал я разговор. — Вы прибыли в Вышгород, потом в Киев.

Я вальяжно восседал в глубоком кресле, закинув ногу на ногу и, в пику его прошлой встрече, сам откровенно манерно постукивал пальцами по тяжелому золотому набалдашнику своей трости. Глухой, ритмичный стук разносился по кабинету, задавая нервный такт нашей беседе.

— Вы настойчиво искали встречи со мной. Я не отказал вам в аудиенции, но, признаться, совершенно не понимаю, зачем она вообще нужна. Разве что для того, чтобы вы официально сообщили мне: мой венценосный брат Людовик окончательно решил объявить мне войну. В конце концов, это было бы куда более честным и достойным решением, чем интриговать и воевать против России подло, исподтишка.

По едва уловимому движению лицевых мышц французского посла я понял, что он растерян. Он тут же попытался прикрыться маской непроницаемости, но было поздно. Кампредон уже прекрасно осознал: у нас на руках есть неопровержимые доказательства участия французов в тайной войне против короны.

— Вы, кажется, не приняли мои прошлые слова всерьез. Или, быть может, Версаль абсолютно не страшится того, что победоносные, вышколенные русские полки в один прекрасный день будут стоять лагерем на Рейне и напрямую угрожать… ну, скажем, Ла-Рошелю? — произнес я, делая нарочито долгую паузу и давая французскому послу возможность хоть как-то переварить сказанное.

Именно что «хоть как-то» он и ответил. Дипломат моргнул, сбитый с толку странной географией угрозы:

— Но… почему именно Ла-Рошелю, ваше императорское величество?

А действительно, что ему ответить? Сказать правду? То, что государь всероссийский при виде лощеного француза вдруг ни с того ни с сего вспомнил нетленное произведение Александра Дюма-старшего «Три мушкетера»? Первая книга заканчивается на осаде Ля-Рошели. Конечно же, нет. Тем более что этого романа еще даже в помине не существует, до его написания должно пройти больше ста лет.