Рождение Колосса (СИ), стр. 21

Правда, во всем этом крылось одно грандиозное логическое противоречие. Замкнутый круг. Мы физически не сможем открыть это вожделенное окно в Южную Европу, если увязнем в бесконечной сухопутной войне с османами, и пока Черноморские проливы не станут полностью проходимыми для нашего военного и торгового флота.

У меня бродили мысли о том, чтобы дать возможность такому дряхлому левиафану, как Испания, еще немного продлить свою имперскую агонию. Пусть они и дальше бодаются с молодыми, зубастыми хищниками — прежде всего с Англией. Ну, и с хищником уже вполне заматеревшим, которого сама же Испания на свою голову когда-то и взрастила, — с Нидерландами. В мутной водичке, как известно, жирные караси ловятся куда сподручнее. Если все эти европейские морские державы будут увлеченно грызть друг другу глотки и топить чужие галеоны, тогда слаженный удар со стороны русского океанского флота станет фатальным.

Который, будем честны, пока существует лишь в моем воспаленном воображении да на корабельных верфях. Но! Если грамотно использовать ресурсы Остендской австрийской торговой компании, крупным акционером которой я всё-таки планирую стать, то замахиваться на солидный кусок пирога, связанного с контролем над Мировым океаном, можно будет уже не только в своих влажных фантазиях, но и на реальных морских картах.

Я еще раз с силой потер ноющие виски, когда в дверь кабинета тихо, но отчетливо постучали условным стуком.

Губы сами растянулись в усмешке. Я отлично знал, кто осмелился пожаловать ко мне в столь ранний, предрассветный час. И наверняка мой верный секретарь Макаров — который по привычке не спит, когда бодрствую и работаю я, — уже успел прошипеть этому визитеру, что государю надобно вздремнуть хоть пару часов после бессонной ночи над бумагами. Но того это, естественно, не остановило.

— Ну, входи, герой! — громко сказал я. — Заждался я тебя. Много чего, мой друг, есть тебе сказать.

Глава 9

Киев.

3 июля 1726 года.

Створки массивной дубовой двери — которую буквально вчера навесили плотники, ибо старая губернаторская была хлипкой и никуда не годилась — натужно скрипнули. На пороге показался Корней Чеботарь.

— Ну что? Я так понимаю, свой главный экзамен ты с честью выдержал? — произнес я, поднимаясь навстречу. — Спасибо тебе за Керчь. Мы сбили планы врага.

Я крепко, по-мужски обнял и троекратно расцеловал своего начальника тайной стражи, личного телохранителя, доверенника для особых поручений… и, наверное, одного из немногих людей в этом веке, кого я мог назвать настоящим другом.

— Во славу имени твоего, Ваше Императорское Величество, — сверкнув белозубой улыбкой сквозь въевшуюся походную пыль, ответил Корней.

Я жестом указал ему на мягкое кресло у небольшого круглого столика. Этот спартанский набор походной мебели был настолько привычен, что, пожалуй, являлся одним из немногих предметов интерьера, которые я таскал за собой повсюду, куда бы ни забрасывала меня война или дипломатия.

— Рассказывай, что удалось реализовать. Но самое главное — хочу услышать, какие в процессе возникли накладки и сложности. И что ты сам думаешь нужно сделать, чтобы в дальнейшем подобного избежать, — сменив тон с дружеского на подчеркнуто серьезный, деловой, потребовал я.

Похвалил — и будет. Теперь нужно было сугубо прагматично решать, как мне использовать дальше такой уникальный кадровый ресурс. И есть ли вовсе перспективы у подобных операций на постоянной основе, а не только руководствоваться удачей и безалаберностью противника.

Что самое главное в моей работе? И что получается у меня лучше всего? Этими вопросами я всерьез озабочен. И пока считаю, что мне в целом удалась кадровая политика. Вот и Корней тому пример.

У Чеботаря была холодная голова на плечах, неистребимый дух здорового авантюризма и тот бесценный багаж знаний, который я методично вливал ему в уши все эти годы. Опыт не столько мой личный, сколько выуженный из знания истории будущих войн и спецопераций. В такие переломные времена, как сейчас, держать такого специалиста при себе в качестве простого начальника охраны было бы преступным расточительством.

А еще мы привлекали и других наставников, чтобы и мне учиться, потому как важно понимать специфику времени, и Чеботарю, как и другим диверсантам. Документировались все известные примеры диверсионной работы, удачливых операций, как и провальных. Проводился анализ, фиксировались выводы на бумаге. Так что у нас теперь не такой подход, когда научился кулаками махать — вперед столицы вражеские брать. Нынче стараемся подходить к диверсионной работе научными методами.

Корней тяжело опустился в кресло, собираясь с мыслями. То, что он весьма рационально, без лишних эмоций и бахвальства подошел к анализу только что проведенной им дерзкой операции по взятию Керчи — безусловно повышало его статус в моих глазах с хорошего исполнителя до уровня стратега.

Я не стал говорить ему вслух о том, насколько доволен. Доволен тем, что он смог пересилить в себе это пьянящее чувство радости от победы, сбросить этот хмель от свершенного великого дела и с холодной головой найти немало изъянов в той операции, которая со стороны казалась прошедшей без сучка и задоринки. Такое критическое мышление в этом веке — товар штучный, на вес золота.

— Ты понимаешь, Корней, что тебя и твою команду, которая свершила такие дерзкие дела, я больше не могу держать просто возле себя в качестве телохранителей. Да, ты один из тех немногих, кому я доверяю свою жизнь без оглядки. Но и я тут не сам себе хозяин. Я — первый слуга Империи, — сказал я, не обращая внимания на вытаращенные, откровенно испуганные глаза своего собеседника.

Еще бы, в голове человека восемнадцатого века никак не укладывалось, что сам император, самодержец всероссийский, может называть себя чьим-то слугой, пусть даже и слугой государства. Но тут я демонстрирую еще и свое право на власть. Я — работяга, я истинный император. И таким же стараюсь вырастить Петра Алексеевича.

Однако, я не не стал подымать эту тему. Она только моя, но продолжил, чеканя слова:

— На юге Греции, в горах, обитает весьма занимательный народец — клефты. По сути, с точки зрения закона, они жестокие бандиты, ведущие полупиратский образ жизни. Мне нужно, чтобы ты отправился туда и поднял этих отчаянных головорезов на бескомпромиссную войну с Османской империей. Чтобы ты за наши деньги и нашими мушкетами помог сколотить из них полноценную дивизию и ударил туркам в тыл. В идеале — взял Салоники. При этом вся твоя штурмовая команда, которая была с тобой в Керчи, отправится вместе с тобой. Исключение — только моряки, да и то, часть флотских спецов я тебе выделю.

— Государь? Полномочия мои какие? Одно дело — город взять, иное — командовать разбойниками, — Корней хотел показать мне, что он нисколько не разочарован, что голов хоть куда отправиться, да хоть бы и в Пекло, если только я повелю.

— Полные… они почти язычники, их вера не понятна. Золота у тебя будет много. Купишь частью их, пообещаешь Лаконику в управление, когда все закончится. Они… некоторые из них… считают себя потомками спартанцев, — говорил я.

Говорил то, что знал из будущего. Были подтверждения, что эти бандиты существуют и сейчас. Вот пусть бы их и поднял на революцию. Пусть забирают себе даже весь Пелопоннес. Этого хватит им. Но а больше… нет.

Я пристально посмотрел в глаза Корнея, выискивая там страх или разочарование. Я отлично знал, чего он хочет на самом деле и к чему так отчаянно стремится. Была в столице одна девица из весьма знатного боярского рода, по которой мой начальник тайной стражи сох, как мальчишка.

Я, конечно, не был поборником подобных неравных браков, учитывая сословную пропасть между ними. К тому же, девице той исполнилось всего-то пятнадцать лет. Мой современный менталитет бунтовал, но здесь, в этом времени, даже мне, всесильному императору, было архисложно продавить закон, по которому девиц дозволялось бы выдавать замуж только по достижении совершеннолетия — с восемнадцати лет.