Боярский сын. Боец часть первая (СИ), стр. 50

Мой внутренний старик-ведарь недовольно ворчал. Если что-то не получается, то лучше приехать и помочь, чтобы подопытные не пострадали, пока процесс не вышел из-под контроля. У меня-то после зелья никакой побочки не было. Ну, по крайней мере, явной.

Да, я выжал из себя все соки, да, меня вырубило, но наутро я проснулся целым, невредимым, да еще и с регенерацией, как у располовиненного дождевого червя. Но то я — не совсем обычный молодой человек. Во мне сплелись магия Ярославских, опыт семидесятилетнего охотника на оборотней, остаточная энергия оборотня после «Последнего выстрела» и, судя по всему, коктейль из мутировавшей крови поверженного Голиафа.

Такая вот намешанная хрень…

К тому же у меня прорезалось это самое бешеное восстановление при смертельной опасности. А вот как у других? Как зелье поведет себя на обычном, пусть даже тренированном человеке или звере?

Я спустился в гараж, прыгнул в машину охраны. Как бы не хотелось снова сесть за свою «Ладу Стрелу», но увы, «ласточку» скорее всего уже разобрали на составляющие.

Осенняя Москва встретила меня серым, свинцовым небом и мелкой моросью, которая размазывалась дворниками по лобовому стеклу. Дорога до поместья Морозовых заняла чуть больше часа.

«Тигр» приехал в поместье, припарковался у гостевого входа. Охрана здесь была под стать паранойе главы Тайного Дознания: меня просканировали так, будто я пытался пронести ядерный фугас в дамской сумочке. Но, узнав младшего Ярославского, пропустили с почтительными поклонами. Впрочем, моих охранников попросили остаться рядом с машиной. На всякий случай.

Едва я вступил на вымощенную идеальной плиткой дорожку, как навстречу из дверей особняка выбежал Мишка. Он был одет в домашний спортивный костюм, волосы взъерошены, а на лице блуждала какая-то странная, нервная улыбка.

— О, Еля! Ты как к нам? — спросил он, сгребая ладонь в рукопожатие. — Неужто соскучился по моей скромной персоне?

— Ага, не дождёшься! — хмыкнул я в ответ, с силой отвечая на рукопожатие. — Ты же не девка красная, чтобы по тебе скучать! У меня дело к твоему отцу. Он сейчас дома?

Мишка как-то сразу посерьезнел. Его улыбка померкла, он почесал затылок и оглянулся на темнеющее в глубине сада здание лаборатории.

— Да, дома, — протянул он с легкой заминкой. — Вернее, в лаборатории. Что-то он там последнее время крайне часто задерживается. Прямо днюет и ночует, Елисей. Изредка только показывается, чтобы ужин заглотить да душ принять. Мать уже ругаться начала. Представляешь, он в Академии взял сразу все отгулы, что за время службы накопились! Сказал замам, чтобы без крайней нужды не беспокоили.

«Днюет и ночует?» — мысленно повторил я, и внутри противно кольнуло. Х

м, значит, точно что-то идет не так. Морозов-старший — трудоголик, это понятно, но чтобы глава целого факультета бросил всё ради одного препарата? И ведь не звонит, зараза, чтобы узнать по поводу рецептуры или нюансов варки!

Гордость взыграла? Решил, что его дипломированные умники в белых халатах сами не справятся с новым зельем? Как бы он его не попытался «улучшить» своими химическими присадками! Натворит сейчас делов, а нам всем потом придется расхлебывать последствия этого научного энтузиазма. Алхимия не прощает самонадеянности.

— Можешь меня к нему провести? — спросил я, похлопав друга по плечу. — А то как-то не с руки к нему в святая святых вламываться без конвоя. Твои церберы меня на подступах расстреляют.

— Да, конечно, пойдем. Мне самому до жути интересно, что там у него за секретики такие образовались, — оживился Михаил, шагая рядом со мной по мокрой дорожке. — И что он скрывает от родных? Вчера пытался к нему зайти, так меня охрана развернула. Сказали: «У Кирилла Матвеевича критическая фаза эксперимента». Какая, к лешему, фаза? Мы же не философский камень там ищем в конце-то концов!

Мы прошли через ухоженную территорию. Сад Морозовых даже осенью выглядел угрожающе идеальным: ни одного кривого кустика, всё подстрижено под линеечку, словно тут промаршировала с секаторами рота перфекционистов. Вскоре мы вышли к отдельному приземистому зданию лаборатории, сложенному из темного кирпича и укрепленному бронированными пластинами.

Нам открыли не сразу. Сначала через толстую железную дверь по интеркому суровый голос охранника спросил:

— С какой целью вы пришли? Доступ для всех закрыт!

Когда мы с Мишкой недоумённо переглянулись, а потом Морозов-младший рявкнул в динамик, что явились сын Кирилла Матвеевича и его друг Елисей Ярославский, то голос на том конце исправился.

— Ожидайте, сейчас доложу, –ответили нам.

Пришлось стоять под моросящим дождем. Минута, две, три… Я чувствовал, как Мишка рядом закипает. Для наследника рода стоять перед закрытой дверью в собственном доме было откровенным оскорблением.

Через три долгие минуты томительного ожидания замки лязгнули. Бронированная дверь с тяжелым шипением отъехала в сторону, и на пороге появился сам Кирилл Матвеевич.

Я едва сдержал удивленный вздох. Выглядел глава Тайного Дознания и в самом деле неважнецки. Нет, это мягко сказано. Он выглядел так, словно его неделю пытали бессонницей в застенках вражеской разведки. Лицо осунулось, приобрело землисто-серый оттенок. Глаза запали и покраснели от лопнувших сосудов. На обычно гладко выбритых щеках густо колосилась неопрятная щетина с сильной проседью. Белый лабораторный халат был помят и местами заляпан какими-то бурыми и желтыми пятнами.

Он даже не поздоровался. Не сказал ни слова. Просто шагнул вперед, стальной хваткой цапнул меня за локоть и потащил за собой внутрь.

Охреневший от такого приема Мишка, пару раз моргнул и поспешил за нами.

— Что случилось, Кирилл Матвеевич? — спросил я, пытаясь высвободить руку, но Морозов держал так, что пальцы локоть занемел.

Он протащил меня мимо шлюзовых камер, мимо стеклянных боксов, где работали изможденные лаборанты и учёные. Воздух здесь был перенасыщенным запахом формалина и жженого сахара.

— Идём, ты сейчас сам всё увидишь, — проговорил он глухо, срываясь на хрип.

В его голосе не было и следа прежней аристократической вальяжности. Зато присутствовала хрипотца.

Мы зашли в тот самый главный зал, где я варил зелье и где стоял стеклянный куб из бронестекла.

Куб никуда не делся. Он всё так же возвышался в центре помещения, опутанный проводами датчиков и сканеров. Я подошел ближе.

Внутри была крыса. Вроде бы прежняя, та самая золотистая победительница, которой пару дней назад капнули в пасть мое зелье, только…

Ядрёна медь! Я непроизвольно сглотнул.

На этот раз она была покрыта уродливыми, бугристыми шрамами. Её шкура выглядела потрёпанной, потускневшей, шерсть выдрана целыми клочками, обнажая воспаленную, шелушащуюся кожу. Хвост где-то уже потерялся — остался лишь обрубок с запекшейся кровью. Сам вид зверька оставлял желать лучшего. Она выглядела так, как будто постарела и сейчас находится на последнем издыхании. Грудная клетка животного вздымалась тяжело, с хрипами, которые транслировались через микрофоны наружу.

Однако, эта истерзанная жизнью крыса всё ещё была живой. И её глаза… В них не было страха. В них всё также горела яростная злоба.

— Подходите ближе, смотрите внимательно, — сказал Морозов, тяжело опираясь на панель управления. Он скомандовал одному из своих слуг-лаборантов, стоявших у пульта. — Запускайте. Тест номер сорок два.

Лаборант сглотнул, набрал код на клавиатуре. Сверху открылся шлюз. В стеклянный куб подали двух крепких, откормленных, мускулистых молодых крыс. Они шлепнулись на металлический пол, тут же вскочили, ощетинились и, почуяв запах крови и слабой особи, мгновенно напали на старую крысу.

Два серых размытых пятна рванулись к израненному тельцу.

Но то, что произошло дальше, заставило Мишку рядом со мной грязно выругаться.

Старая, измученная крыса даже не попыталась убежать. Вокруг её тела на долю секунды вспыхнул тусклый, но плотный золотистый ореол. Она метнулась вперёд и, со скоростью броска кобры, дала отпор.