Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ), стр. 39

— Соянские — не самый богатый и сильный род, но древний и уважаемый, — Рейка насупилась, к вопросам браков и женихания она всегда относилась ужас до чего серьезно. — И спрос на крапивницу и прочее, что они поставляют, растет. Хороший вариант, надежный. Алексей ни с кем еще не сговорен. Давай-ка я намекну ему при случае, чтобы не спешил с этим? Пока без всяких обязательств, просто как возможность.

Я попыталась представить себе жизнь с Лехой Соянским. Вообще, неплохо, наверное — будет на кого перевалить часть управленческой рутины. В качестве свадебного подарка поставлю на его «Муромец» пару штук, каких ни у кого больше нет — будем вместе гонять по ночам, без дела, просто так. На мототрассе с препятствиями я его сделаю, как ребенка, а вот зимой на лыжах, наоборот, он меня будет обгонять… пока я не подучусь. Потом детки пойдут, в Леху, надеюсь — он красивый. Славно будет…

Я потерла глаза ладонью. Чего-то мне все-таки в этом гипотетическом будущем не хватало… Попросила Рейку:

— Погоди пока договариваться, не горит же.

А кого бы я взяла в мужья, если бы могла выбрать кого угодно, без ограничений? Точно не Варга, замуж за урука — безумие какое-то, да и с наследниками проблемы будут. Но кого тогда? Я перебрала в уме знакомых мужчин. Последним вспомнила Дмитрия Иоанновича — и за эту кандидатуру неожиданно для себя зацепилась. Будь он лет на тридцать моложе и не женат… хм, было бы интересно. И не потому, что царевич, это как раз проблема. В нем самом есть что-то… мощное, жесткое, притягательное.

Хотя, конечно, видела я Дмитрия Иоанновича только по телеку и вот тогда на голограмме, а судя по отекам на лице, перегаром от него должно шибать неслабо так. Быть может, в молодости он был поздоровее. Но что толку в этих пустых фантазиях?

Я вздохнула и сказала Рейке:

— Знаешь, наверное, я хотела бы выйти замуж за мужчину, который был бы сильнее, чем я. Не в смысле драки на кулачках, а в целом. Вот только… где его найти, как достанусь я такому? Нет, найти-то, допустим, можно, сильных мужчин много. Но зачем я такому? Вечно бодаться со мной? Не знаю, в общем, может, так и помру в девках…

От этих мыслей делается грустно… и холодно. Очень холодно, непонятно, почему вдруг стало так промозгло средь бела дня, лето все-таки на дворе, пусть и северное. Надо разобраться, в чем дело… но сил не осталось, этот холод высосал их из меня в один присест. Эфир… его тоже нет, резерв пуст, как фляга заблудившегося в пустыне. Вижу, как Рейка пытается встать, но вместо этого оседает в кресле, голова закидывается назад, рука бессильно падает на подлокотник тыльной стороной запястья вверх. Я из последних сил дергаюсь — мышцы подводят, ноги подламываются, руки свисают плетьми, и я падаю на пол, приложившись башкой о ножку стола, но даже боли не чувствую. Сознание кое-как теплится — но я не чувствую ничего. Ни гнева, ни страха, ни удивления.

Этот выпивающий душу холод хуже, чем «серая немочь»: она сковывала мышцы, и с ней можно было бороться, а теперь… теперь сама мысль о сопротивлении улетучивается без следа. Доски пола передо мной на глазах покрываются изящным узором инея. Одинокая слеза замерзает, едва оросив висок. Накатывает осознание, что многие из живших в этих краях умирали в конечном итоге от холода и что на самом деле ничего страшного тут нет — это нормальный и правильный исход жизни. Это совершенно естественно, чувствовать, как тело бьет дрожь и как она уходит, а потом холод противоестественным образом превращается в уютное тепло. Оно разливается по телу и навевает сон, и остается только закрыть глаза, которые на все уже в этом мире насмотрелись, и погрузиться в мягкую пустоту — без печали, без страха, без сожалений…

Из ласковой дремы меня выдернули грубо, рывком. Схватили за шиворот, швырнули назад в кресло, из которого я выпала. Запястья и щиколотки обожгло льдом, но тот парализующий тело и волю холод — он слегка отступил. Я с усилием разомкнула слепленные инеем веки и принялась жадно глотать ртом воздух.

Что за хрень здесь происходит⁈ Какого черта я… так легко сдалась?

Передо мной стоял человек, которого я никогда не видела прежде, но узнала сразу — и не только из-за семейного сходства с лежащим на леднике Эриком. По общему впечатлению, скорее… Он древний, как подземный лед, и такой же безразличный, разве что губы сложены в чуть заметной презрительной усмешке. Бледное лицо, длинные черные волосы, плащ из кожи, о происхождении которой думать не хочется… Игорь Лешуконский.

Я попыталась вскочить, потянулась к пистолетам — но запястья и лодыжки намертво зафиксировали кандалы из льда. Рейка напротив находилась в таком же положении.

— Кто из вас?

Голос Лешуконского был совершенно спокоен, и я сразу поняла, о чем он. Ответила:

— Я. Это я убила твоего сына.

Отпираться и врать бесполезно… просить прощения — тем более. Может, ему достанет великодушия отпустить Рейку, она-то здесь ни при чем.

Лешуконский посмотрел на меня. Глаза — кипящая ртуть. Странно, но в них совершенно нет гнева, скорее смесь скуки и легкого любопытства.

— Ты оказалась сильнее, чем Эрик. Ты — старшая, признанный бастард Пинегина, верно? И ты — девственница.

Морготова срань! И не отовраться, любой маг распознает такие вещи по ауре. Почему, почему я не перетрахала весь табор во всех позах?

— Я беру тебя в жены, — спокойно сообщил незваный гость. — Ты родишь мне нового сына взамен того, которого убила. А вдобавок больно уж завидное приданое ты себе собрала — целых два владения. Грех отказываться, когда само в руки идет.

Для чего я себя берегла — для Лешуконской свадьбы?

— Родить сына… а что… потом?

— Не задавай глупых вопросов. Ты знаешь что. Но ты согласишься. Потому что иначе умрешь прямо сейчас. Но не сразу. Сначала умрет твоя сестра. У тебя на глазах. Соглашайся, Гая.

— Я… да, я согласна.

— Даже не поборолась, — Лешуконский дернул уголком рта. — Люди с привязанностями так предсказуемы…

Было бы за что бороться, х-ха! Дети не в один день родятся, я успею найти сотню способов его убить — и хотя бы один сработает.

— Ты, разумеется, намерена меня убить, — невозмутимо сказал Лешуконский. Должно быть, что-то отразилось в моем лице, потому что он снова усмехнулся: — Я не менталист. Плавание в сточных водах чужих душ — удел Грозных. Просто, как я уже говорил, обычные люди с привязанностями совершенно предсказуемы. Я мог бы держать тебя в цепях и под негатором — но это плохо сказалось бы на развитии плода, который ты должна выносить. Поэтому я нашел другое решение. Это заняло некоторое время, но мне, знаешь ли, спешить некуда. Я подготовил свадебный подарок. Принять его ты тоже должна согласиться.

Это что еще за новости?

Лешуконский обернулся к двери:

— Войди и скажи, что должен.

В кабинет вошел невысокий сутулый мужчина в неуместно дорогой длинной шубе, с редкими седыми волосами и близорукими глазками за круглыми очками.

— Представления опустим, — торопливо сказал он. — Я нанят для выполнения нейроинженерной задачи и должен сперва кратко объяснить суть процесса. От объекта требуется осознанное согласие на воздействие, иначе результат может оказаться непредсказуемым. Нейроинженерия, если предельно упрощать, это эфирное воздействие, которое позволяет перестраивать нейронные связи в теле разумного — блокировать одни импульсы и усиливать другие. Как если бы ты заново калибровал точный измерительный прибор, добиваясь идеального нуля. Я понятно изъясняюсь?

Я часто заморгала. Ну да, откуда им знать, что я изучала эти практики пять лет… Не самое распространенное увлечение среди дочек владетелей. А девка-бастард — не того полета птица, чтобы следить за каждым изгибом ее жизненного пути. Соседей-сплетников вечно волновало, храню ли я девственность, а вот чему я там учусь… да какая разница.

Лешуконский едва заметно кивнул, и нейроинженер заторопился еще сильнее:

— Я подготовил схему, которая после наложения сформирует устойчивый паттерн торможения в нейронных сетях объекта. Заблокирует действия, направленные против господина Игоря Лешуконского. Любая попытка совершения такого плана действий автоматически запустит механизм прерывания сигнала на исполнительном уровне — как моторного, так и эфирного.