Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ), стр. 32

Давно это было, никто уже и не помнит, когда. У одного владетеля была дочь — редкостная красавица, но дерзкая и своенравная. Множество юношей из славных семей к ней сватались, но все получали отказ, да еще и обидный. И когда прислал сватов сам Лешуконский, девица ответила: «Не желаю вкушать ледяной хлеб — ни единой крошки».

(Всегда подозревала, что это как бы такой эвфемизм, имеется в виду не хлеб и вообще не еда, а другой физиологический процесс; наши предки особым жеманством не отличались.)

Владетели Лешуконья редко покидали свой замок среди вечных льдов, это всегда было и будет так. Однако за той, кого избрал в невесты, Лешуконский явился сам. Один — Лешуконским не нужно войско. Дом, полный челяди, дружинников и домочадцев, в один миг посреди лета замерз, словно угодил в сердце ледяной пустыни. Обитатели его погрузились в сон, от которого не проснулись. Девицу же Лешуконский забрал.

В скором времени владетели Севера получили приглашения на свадьбу, и уклониться не посмел никто. Дом Лешуконского был высечен из чистого льда, и столы в нем ломились от яств. Тут было все: и диковинные плоды с далекого юга, и твари со дна океана, которых никто не видел ни до, ни после этого дня. И на каждом столе стояло по ледяному хлебу.

Невеста вышла к гостям в платье, расшитом серебром и драгоценным жемчугом. От цветущей красавицы остались лишь кости, обтянутые кожей, от истощения она едва держалась на ногах, но заняла место рядом с женихом, не поднимая взгляда. Юноши, которые больше жизни хотели сделать эту девицу своей, смотрели, как она умирает от голода у них на глазах.

— Моя суженая сказала, что не желает вкушать ледяной хлеб, — объявил Лешуконский. — Что ж, в моем доме никого ни к чему не принуждают. И любой из вас свободен накормить невесту. Но знайте, кто подаст ей хоть один кусок, тот пойдет против моей воли. Как знать, не навещу ли я тогда и его дом…

И владетели пировали перед невестой, умирающей от голода, и никто не решился дать ей хоть крошку хлеба.

На другой день девица умерла, а владение ее семьи сделалось частью Лешуконья — как многие до и после того.

Я коротко тряхнула головой. Не хотела же вспоминать эту древнюю жуть! Не помню, кстати, чтобы эту легенду мне кто-то рассказывал или вообще повторял вслух. Ее просто… все знают, хотя никто и не любит вспоминать. Вот Мезенские пироги — это просто мрачная северная шутка, ее склоняли на все лады, но подразумевалось, что на самом деле ничего такого не было, ну или было очень давно, в легендарные времена или вроде того. А Лешуконье… про него толком никто ничего не знал. В этом краю на сотни верст только мертвые камни и вечная мерзлота. Живут там в основном сектанты и психопаты, сбежавшие подальше от ока Государя. Промышленности там нет, леса стоят нетронутые, реки кишат рыбой, даже сталкеры в аномалии не ходят… или ходят, но сбывают хабар в обход всех известных мне каналов. По слухам, многие поселения Лешуконья не нанесены ни на какие карты. Быть может, даже в эпоху смартфонов и космических полетов там до сих пор играют черные свадьбы.

Так, хватит кошмарить себя тем, на что я никак не могу повлиять! Надо заняться вещами, которые от меня зависят.

Я коротко тряхнула головой и сказала Рейке:

— Уже поздно, идем спать. Завтра продолжишь искать все, что есть по мезенской ртути. А я съезжу в Арх, в Северный приказ. Заявлю о смерти отца и о вступлении в права наследования. Мочить врагов — это, конечно, мило и приятно, но, как выясняется, одним только укладыванием трупов в штабеля все наши проблемы не решаются. Пора официально становиться владетельницей. Для начала — Пинеги. И знаешь что… собери здесь окрестных владетелей. Будем вместе решать, как выжить в эти смутные времена самим — и как удержать на плаву всю губернию.

Глава 16

Меня порицают за мезенскую резню, но пуще того — за возраст

Поминая Моргота, я отсоединила от «Рыси» зарядный провод. Уже третья электростанция не работает! Есть, конечно, эфирные накопители, но я привыкла беречь их на крайний случай, а в цивилизации заряжать аккумуляторы на станциях. А сейчас я не где-нибудь под Малой Залупкой, а в центре Архангельска!

В Северном приказе все прошло гладко, даже скучно: мою личность идентифицировали по эфирному слепку, зафиксировали вступление во владение Пинегой, а заодно и инициацию второго порядка. Чиновники центрального ведомства держались так, словно ничего особенного не происходило. Государь строго смотрел с непременного парадного портрета в каждом кабинете. Все выглядело и работало так, будто он никуда и не пропадал.

А вот сам город за месяц, когда я шарахалась по кустам с уруками, изменился разительно. Сразу бросился в глаза валяющийся повсюду мусор, даже воды Двины были покрыты пакетами. Вонь из переполненных мусорных баков заполнила центральные улицы, хотя погода держалась прохладная. Большая часть магазинов стояла закрытой: одни витрины заколочены, другие разбиты. Прямо на улицах спали люди, кутаясь в грязные тряпки — кажется, многие из них приехали в Арх в поисках работы.

На площади Ивана Четвертого вокруг непременного памятника собралась толпа — странно тихая. Я остановила «Рысь» и спешилась, чтобы присмотреться. Здесь не было никаких транспарантов с требованиями — только портреты Государя: не того, древнего — нынешнего. Многие держали восковые свечи, ладонями прикрывая пламя от ветра. Некоторые плакали — и не только женщины. Кто-то стоял на коленях, а кто-то простирался ниц.

— Государь мертв! — возвысился над толпой надрывный голос. — Бог покарал нас за грехи и прибрал к себе Государя!

Завыли женщины, заорали мужчины, толпа пришла в ажитацию. Я растерянно мотнула головой. Да что с ними такое, они что, дружно посходили с ума? Вообще… все знали, что Государь — менталист, но в какой мере он постоянно в фоновом режиме воздействовал на население, этого, ясный пень, никто никогда не обсуждал. Маги к этому воздействию в некоторой степени были устойчивы, оттого нам и приходилось следить за мыслями. А цивильные… они, возможно, с уходом Государя лишились того, что поддерживало их всю жизнь, хоть они этого и не осознавали. Дворяне по всей стране пустились во все тяжкие — кот из дома, мыши в пляс. А простые люди могли переносить отсутствие Государя иначе. Чего нам ожидать — массовой истерии, эпидемии депрессии, вспышек безумия? Город уже выглядел как декорация для дрянных авалонских фильмов про постапокалипсис.

Твою ж Галадриэль, я-то думала, это у нас во владениях проблемы!

Земщина — не моя печаль так-то, но что, просто смотреть, как они тут загибаются?

Засмотревшись на бьющуюся в истерике толпу, я не сразу распознала движение у себя за спиной, возле «Рыси». Кто-то подбирался к моему байку! Резко обернувшись, я схватила за шиворот пацаненка, уже успевшего открыть кофр. Остальные брызнули врассыпную, бросив товарища на произвол судьбы.

— На ноль помножу! — кровожадно пообещала я. — Или, еще лучше, поделю!

Лицо моего пленника скрывала съехавшая на глаза шапка. Мой грозный тон его не сломил, он дерзко ответил:

— На ноль делить нельзя!

— А чужой байк трогать можно? Почему ты не в школе, раз такой образованный?

— Так школа уж две недели как закрыта, — шмыгнул носом пацан.

Он наконец сдвинул со лба шапку, и я враз ослабила хватку:

— Гришка?

Передо мной стоял сын женщины, у которой мы снимали квартиру.

— Привет, Галка, не признал. Ты, эта, извини…

— Гришк, ну ты же нормальный пацан. С какого перепугу по чужим сумкам шаришься?

Он пожевал губу, потом нехотя ответил:

— Так эта, дома-то жрать нечего, макароны с гречкой и те третьего дня все вышли. Отца с рейса без жалования выпнули, матери завод тоже ни деньги не перечислил. Она пробовала в ларек устроиться газеты продавать, так ей не заплатили, наоборот, долг за недостачу навесили. Отец ходил разбираться, вернулся побитый весь и запил. Жильцы съехали, так и не заплатив, тоже не нашли себе места в Архе. Я давеча в управу таскался, в дворники податься хотел или почту разносить — денег в бюджете нет, говорят. Ни для кого.