Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ), стр. 21
Я знала, что ни один нормальный человек за эту работу не взялся бы, но Гольдфаген нашел нам того, кому деньги были нужны до зарезу.
Бирюков достал папиросу, прикурил от тлеющей головешки, затянулся и добавил:
— Через неделю будут стрелять лучше, чем опричные курсанты. Спорим?
— На что?
— На ящик авалонского вискаря.
— Идет.
Как раз отдам тот ящик вискаря, который задолжал мне Лом.
Мы стукнулись локтями. Бирюков даже не улыбнулся, но в живом глазу промелькнуло что-то похожее на азарт.
Я осматривала технику, и с каждой минутой сомнения одолевали все сильнее.
Мотоциклы у уруков были — мое почтение! Низкие, широкие, сбитые на совесть. Двигатели от списанных вездеходов; рамы, заваренные так, что в жизнь не разломаешь; колеса с глубоким протектором, способные вытянуть из любой трясины. Каждый байк был собран вручную, под конкретного хозяина.
Но для штурма укрепленного имения они не годились. Одна пулеметная очередь — и адьес, амигос, как говорят в Арагоне.
Фургонов было три. Один — обшитый броней пассажирский автобус, второй — грузовик с будкой, разрисованной черепами, третий — кадавр, сваренный из трех разных машин, который мог ездить только потому, что уруки, видимо, укрепили его какими-то шаманскими ритуалами.
— Мощные? — спросила я бритого механика в прожженной кожаной куртке. — Тащить броню смогут?
— Эти? — механик гордо погладил капот «кадавра». — Эти чего хошь потащат. У меня там движок от «Таежника», коробка от танка, подвеска усиленная.
Я опустилась на корточки, нашла палку и начала чертить на песке:
— Смотри. Вот это — фургон. Мы обвешиваем его броней — вот тут, тут и тут. Тяжелая броня спереди, легкая по бокам. Здесь — пулеметная турель, на крыше. Здесь — бойницы, чтобы можно было стрелять изнутри. Вопрос: сколько это будет весить?
Механик задумался, шевеля губами.
— Ну… много, — выдал он наконец.
— Гениально. А если мы добавим броню на колеса, чтоб не прострелили резину?
— Еще больше.
— А если поставим второй слой на радиатор?
— Бубхош Глоб, Гайка! — механик взвыл. — Зачем ты такая жестокая?
— Жестокая, — согласилась я. — Потому что без брони соваться под пулеметы — проще сразу самим застрелиться. Но если мы перегрузим твою колымагу, она развалится на полдороге. Или встанет, и мы окажемся великолепной мишенью. Поэтому мы сейчас сядем и посчитаем.
— А считать я не умею, — обиженно сказал механик.
— Зато я умею. Тащи бумагу. Или туалетную бумагу Или бересту. На чем у вас тут можно писать?
Чистой бумаги не нашлось, только старый атлас дорог Русского Севера и потрепанная книжка «В фейерверке страсти» — интересно, и кто это тут балуется таким чтивом? Покопавшись в фургоне, я разыскала постер с весьма скудно одетой рыжей эльфиечкой. Мы расстелили его на капоте эльфиечкой вниз, и я принялась чертить, считать, прикидывать. Механик сначала стоял рядом с независимым видом, но потом втянулся. Уруки — они такие: если видят, что дело интересное, включаются по полной.
К вечеру у нас был план переделки всех трех фургонов.
Второй день тренировок прошел немногим лучше первого, хотя сдержанный оптимизм Бирюкова успокаивал. Рейка нашла себе неожиданное занятие: она бродила вокруг лагеря и собирала цветы, из которых плела венки. Потом взялась за что-то и вовсе странное: достала где-то пачку маленьких пластиковых пакетов и стала наполнять водой из ручья. Что ж, не предается меланхолии — и ладно. Чем бы дитя ни тешилось…
Я заметила, что Варг и несколько молодых уруков к тренировкам Бирюкова не присоединились. Скверно, что сегодня их стало ощутимо больше, чем вчера. Это еще не был прямой мятеж против Караша — свои работы по лагерю они исполняли, у уруков с этим строго. Но обстановка становилась напряженной. Я понимала, что воины табора пойдут в бой с Мезенцевым не за мной, а за своим вождем. А если усомнятся в Караше — просто не пойдут.
Когда уруки шумною толпой вернулись с тренировки, Рейка вышла навстречу им, сжимая в руках три венка, и звонко сказала:
— Урук-хай, давайте играть в игру!
Полсотни пар желтых глаз уставились на Рейку, но она ничуть не смутилась:
— Первое состязание — на меткость. Кто за три выстрела собьет больше шишек с сосен, тот получит этот венок из ромашек и клевера. Второе — на ловкость. Кто первым разберет и соберет автомат, того я награжу венком из васильков и пижмы. А потом, — Рейка подкинула на ладони пакет с водой, — мы будем бегать и бросать друг в друга эти пакеты! Кто последний останется сухим, получит венок из поляники и зверобоя. Начинаем! Встаем здесь, по эту сторону ручья! Стреляем во-он в те сосны! Гайка, покажи пример!
Я улыбнулась, выхватила пистолеты и сбила две шишки двумя выстрелами, а третью пулю нарочно пустила мимо: не стоило отнимать победу у тех, кто только вчера впервые взял в руки огнестрел.
Уруки охотно включились в игру, почти час лагерь оглашали выстрелы, мат и азартные вопли. Кажется, несколько ребят отошли от костра Варга и присоединились к веселью. Сам он так всю дорогу и наблюдал за игрой с суровой миной, демонстративно затачивая свой кард.
— У тебя скоро будет армия, Пинегина, — Бирюков подкрался со спины так, что я не заметила. — Всего несколько дней…
— Хорошо. Ты получишь сполна гонорар, который обещал тебе Гольдфаген. А когда мы возьмем имение Мезенцева — я заплачу еще вдвое против этой суммы.
— Если вы возьмете имение Мезенцева.
— Нет. Когда. Я верю в нас.
Впервые за долгое время я легла спать с ощущением, что все идет правильно и победа уже очень близка.
А на другой день наш лагерь атаковали с воздуха.
Глава 11
С неба сходит огонь
— А где вы живете вне промыслового сезона? — спросила Рейка.
— Так в сервитуте же. — Не помню, чтобы прежде Караш бывал таким разговорчивым. — В Казни — там у нас дома, хозяйство всякое, мастерские. У вас тут, говорят, ночь сплошная зимой. А там — и светло, и тепло, и привольно. На лето там детишек оставляем и баб, которые в тягости или титькой кормят.
— И стариков? — уточнила Рейка.
— Да этих поди оставь, — усмехнулся Караш. — Разве если кто совсем ходить не может — тогда да. Но до такого мы редко доживаем. У нас не принято.
Мы сидели в шатре вождя. Я пыталась заниматься по тетрадям мастера Олави, а Караш с Рейкой беседовали. Все это могла бы рассказать ей и я, но пускай пообщаются. Она — владетельница Пинеги и, пусть пока только в наших планах, Мезени. А он — опять же пока только в наших планах — эксклюзивный контрактор по разработке аномалий. Так что им полезно наладить деловые связи. Ну, или уж какие у них наладятся.
Я, конечно, здесь — третья лишняя. Но, во-первых, в шатре вождя заниматься удобнее, чем в нашей крохотной палатке, и кофе время от времени перепадает. А во-вторых, Рейка так воспитана, что для нее неприлично оставаться наедине с мужчиной, который ей не родственник. Глупости, конечно. Уж за что-что, а за девичью честь можно не переживать: ни один урук не прикоснется к женщине без ее на то согласия и желания. Тут не моральные принципы, а просто физиология такая — влечение может быть только обоюдным.
Хотя, раз Рейке так удобнее, мне не трудно побыть дуэньей. Вот только из-за их болтовни на простом задании, которое я выполняла уже раз сто, сосредоточиться не получалось. Что ж, у меня был приемчик на такие случаи. Я перелистнула страницы и перешла к одному из последних заданий — самых сложных. Мастер Олави не одобрил бы такой переход, но методичность и последовательность никогда не были моими сильными сторонами. Это задачка, наверно, даже не для студентов, а для аспирантов — мне она сильно на вырост, но тем интереснее в нее погрузиться.
Здесь моделировался сложный случай: пациент с запущенной клептоманией. Задача нейроинженера — провести оперативное вмешательство в нервную систему, которое заблокирует болезненные позывы к воровству. После излечения пациент по природе своей не будет способен взять чужое. Не уверена, что такие операции на самом деле легальны и вообще проводятся — это серьезное вмешательство в психику. Однако упражнение есть упражнение, удастся моя операция или нет — нарисованному человечку никакого вреда не будет.