Еще один шанс (СИ), стр. 26
Запах еды с общей кухни, лязг кастрюль и глухой голос телевизора за соседней дверью встретили Соню в коридоре общежития. Она открыла дверь комнаты, которую делила с подругой последние месяцы. Внутри было пусто: Верочка ещё не вернулась с работы.
Вытащив из‑под кровати старый чемодан, Соня принялась собирать вещи. Движения были плавными, почти механическими: скромные пожитки быстро перекочевали из шкафа в пузатое нутро чемодана.
Укладывая пальто, она на секунду замерла, глядя на ту самую кровать. Именно на ней Соня впервые очнулась после того, как в неё вселилась Элеонора Аркадьевна. Здесь же Верочка отпаивала её чаем с баранками, когда она дрожала от страха и непонимания. В этих четырёх стенах они шептались до рассвета, делясь секретами, и здесь же Соня плакала в подушку после первого провала в театре.
Соня засунула по краям туфли, сверху положила несколько книг по театральному искусству, которые ей дала Ангелина Степановна. Всё. Чемодан закрывался туго, хотя вещей было не так уж и много.
Девушка оглядела комнату. Теперь здесь не осталось ничего её — только лёгкий запах Сониных духов, который, впрочем, тоже скоро выветрится.
Когда замок чемодана щёлкнул, Соня замерла. Оставлять Верочку вот так, без слов, было неправильно. Она вырвала лист из блокнота и, пристроившись на краешке общего стола, быстро застрочила:
«Верочка, родная! Спасибо тебе за всё. За то, что приютила меня в самое трудное время, за чай и за то, что просто была рядом. Я вот так неожиданно переезжаю, даже не попрощавшись. Но не беда. Наша помощница режиссёра Маргарита Степановна разрешила мне пожить у неё на Малой Бронной, дом 12, квартира 8. Ближайшие две недели я буду там, пока в театре решается вопрос с моим постоянным жильём. Не теряй меня. Приходи в гости, если выдастся свободный час. Целую. Твоя Соня».
— Ну вот вроде всё, — тихо сказала она вслух, скорее себе, чем кому‑то ещё.
Снова оглядев комнату — уже в последний раз, — Соня подхватила чемодан. Ручка чуть не выскользнула из ладони: от волнения пальцы вдруг стали влажными. Она бросила ещё один взгляд на окно, на кровать, на полку с книгами — и решительно направилась к двери.
Малая Бронная дышала весной. Из открытого окна на втором этаже доносился детский смех, с соседней улицы долетал звонкий гул трамвая, а на всю округу разливался густой, почти хмельной запах цветущей сирени. Соня, придерживая тяжелый чемодан, с трудом толкнула массивную дубовую дверь и вошла в прохладный подъезд с высокими потолками. Она поднялась по широким ступеням, поправила выбившуюся прядь волос и нажала на кнопку звонка.
Дверь открыла сама Маргарита Степановна.
— Сонечка! Заходи, дорогая, — она отступила в сторону, пропуская девушку. — Я скоро уезжаю, автобус от театра отбывает через два часа. Так что всё тебе показать успею!
— Здравствуйте, Маргарита Степановна, — Соня переступила порог. — Спасибо огромное, что согласились…
— Брось, деточка, мне неудобно как‑то, что только на две недели, — затараторила помощница режиссёра, помогая Соне снять плащ. — Ну ничего, за это время худрук что‑нибудь придумает. Театр не имеет права бросить свою приму.
Девушка вошла и невольно замерла, оглядываясь. Квартира дышала старой московской интеллигентностью — словно застывшим осколком дореволюционного времени в самом сердце СССР.
Прихожая была обставлена потемневшей от времени мебелью: резной шкаф с зеркальными дверцами, на котором соседствовали фарфоровая балерина и стопка журналов «Советский экран». На стене красовался гобелен с пасторальной сценой, а под ним — телефон с витым шнуром.
Из прихожей Соня попала в гостиную — просторную комнату с высоким потолком и лепниной по периметру. У окна стояло пианино, а на нём — фотография в серебряной рамке и методичка по режиссуре. Рядом возвышался тяжёлый торшер с кремовым абажуром.
Стены были оклеены тиснёными обоями приглушённо‑золотистого оттенка, местами чуть выгоревшими на солнце. Над диваном висел пейзаж кисти неизвестного художника — берёзовая роща. В углу стоял книжный шкаф, полный книг: от классиков до современных советских драматургов. На полках стояли сувениры из зарубежных поездок — чешское стекло да польский фарфор.
— Вот, смотри, — Маргарита Степановна открыла дверь в небольшую, но светлую комнату. — Здесь ты и будешь жить. Кровать, письменный стол, шкаф — всё, что надо. Полотенца в комоде, бельё тоже там, всё чистое. Кухня в конце коридора. Холодильник там же. Если что — не стесняйся, всё в твоём распоряжении.
Комнатка была маленькой, но удивительно уютной. Узкая кровать, застеленная вязаным покрывалом. У окна — письменный стол, на котором стояла зелёная лампа с кнопкой-выключателем. Рядом — стопка книг: Довлатов, Трифонов, какой-то сборник стихов Вознесенского.
— Тут так… по-домашнему, — тихо сказала Соня, проводя пальцем по корешкам книг. — Спасибо вам, Маргарита Степановна.
— Да что ты, Сонечка, — отмахнулась та. — Я наоборот рада, что квартира не будет пустовать. Ты только цветы не забывай поливать, а то смотри их у меня сколько на подоконнике.
Маргарита Степановна взглянула на часы — массивные, на запястье, с металлическим браслетом.
— Ой, Сонечка, мне пора. Ключи — на крючке в прихожей. Продукты в холодильнике, не пропадать же добру. Ты располагайся, чувствуй себя как дома. Я буду только через две недели, если что.
Она порывисто обняла Соню, поцеловала в щёку и, подобрав чемодан, быстро вышла в коридор.
— Удачи вам, Маргарита Степановна! — крикнула Соня вслед.
— И тебе, деточка! Покажи им класс на прогоне!
Хлопнула дверь. Наступила тишина.
Соня осталась одна. Она прошла в свою комнату, присела на край кровати и огляделась. Сквозь кружевные занавески пробивались закатные лучи, рисуя на паркете причудливые узоры.
Она взяла с полки сборник Трифонова, наугад открыла страницу:
«…и всё же город был прекрасен в этот час, когда рабочий день уже кончился, а вечер ещё не начался…»
Девушка улыбнулась и положила книгу на место.
Она подошла к окну. Внизу, во дворе, играли дети. Какая‑то женщина несла сумку с продуктами — сетку‑авоську, из которой торчал батон белого хлеба и пучок зелени. А этажом выше доносились звуки ругани: мужчина и женщина, не стесняясь никого, прилюдно выясняли отношения.
Соня вдохнула полной грудью. Здесь, в этой старой, пропахшей историей квартире, она не чувствовала уюта — скорее ощущала себя временной гостьей, напросившейся на постой к столичным родственникам.
Она приблизилась к серванту. За стеклом, среди торжественного хрусталя, застыла в арабеске крошечная фарфоровая балерина.
— Ну что, Элеонора Аркадьевна, — прошептала Соня. — Как вам здесь?
Внутри разлилось тепло, похожее на снисходительную, одобрительную улыбку.
Завтра с самого утра начнётся работа над Ларисой. Но сегодня Соня позволила себе просто побыть в этой тишине. В покое. Предаваясь такому редкому и желанному ничегонеделанию.
Утренний репзал встретил Софью пыльными столбами света, в которых плясали мелкие соринки. После вчерашней тишины на Малой Бронной девушка чувствовала себя отдохнувшей: движения стали лёгкими и экономными, взгляд — глубже, а внутри поселилась холодная, твёрдая уверенность в своих силах.
Лиза была уже тут. Она стояла у окна, нервно накручивая на палец выбившийся локон. Заметив Соню, вздрогнула и сухо кивнула. От вчерашней обиды не осталось и следа, а лишь настороженное напряжение.
— Начнём со второй сцены, — без предисловий сказала Соня, сбрасывая туфли и оставаясь в репетиционных чешках.
— С того момента, как ты понимаешь: Карандышев — это не спасение, а приговор. Но ты всё равно должна его убедить.
— Я помню, — отрывисто бросила Лиза и накинула на плечи тяжёлую шаль, тут же перевоплощаясь в Хариту.
Они вышли на середину пустого зала. Соня замерла, закрыла глаза на секунду — и выдохнула. Уже не Соней. Плечи опустились, голова чуть склонилась набок — в позе появилась та самая ломкая, обречённая грация Ларисы.