Еще один шанс (СИ), стр. 24

Девушка выслушала его не шевелясь. Внутри неё поднялась волна холодного, колючего раздражения. Элеонора Аркадьевна, до этого благосклонно принимавшая фимиам, возмущённо поджала губы: этот человек зашёл слишком далеко, он пытался препарировать её душу, словно лаборант — лягушку.

«Слишком много возомнил о себе этот газетный писака», — пронеслось в голове надменным эхом.

Соня нарочито медленно отправила в рот последний кусочек пирога и допила остывший кофе.

— Вы переоцениваете значение мистики в театральном ремесле, Арсений Павлович, — отрезала она, и её голос снова стал голосом молодой девушки — резким и чуточку капризным. — Усталость веков? Крах империй? Помилуйте, это просто удачное освещение и хороший грим.

Она решительно встала, заставив критика тоже подняться.

— Мне пора. Спасибо за угощение, пирог был действительно превосходным, — сказала Соня, накидывая плащ на плечи.

— Софья Николаевна, постойте! — Арсений Павлович судорожно подхватил своё пальто, пытаясь на ходу попасть рукой в рукав и одновременно накидывая на шею в шарф. — Позвольте я вас провожу? Хотя бы до метро. Я не хотел вас задеть, честное слово, просто…

Соня остановилась в дверях кафе и обернулась. На её лице застыла вежливая, но непроницаемая маска.

— Хорошо. Но при одном условии: ни единого слова о театре. Ни о Малом, ни о моей Ирине, ни о тенях великих предков. У меня сегодня единственный выходной, Арсений Павлович, и я просто хотела отдохнуть от всей этой театральной чехарды. Стать на пару часов обычной девчонкой, которая гуляет по Москве. Вы это понимаете?

Критик замер, а потом понимающе, почти виновато улыбнулся.

— Разумеется. Простите мою назойливость — издержки профессии, — он примиряюще поднял ладони. — Знаете, я и сам часто ловлю себя на мысли, что готов сбежать от печатной машинки куда-нибудь в лес, где птицы поют без режиссуры. Работа есть работа, но голова иногда требует тишины. Обещаю: до самого входа в метро мы будем говорить только о погоде, архитектуре или, если хотите, о рецепте этого самого лимонного пирога.

Он наконец справился с непослушным рукавом пальто и с довольной улыбкой распахнул перед Соней тяжёлую дверь. Они вместе вышли на улицу, где солнечный свет мягко окутывал Столешников переулок.

Они свернули на улицу Горького, которая в этот час пульсировала огнями и гулом транспорта. Соня шла молча, наслаждаясь весенней прохладой, а Арсений Павлович, заложив руки в карманы пальто, негромко заговорил. Сдержав обещание, он больше не анализировал её игру, но отголоски профессиональной страсти всё равно просачивались в его словах.

— Знаете, Софья, быть критиком — это как быть патологоанатомом прекрасного, — он грустно усмехнулся, глядя под ноги на чуть влажный асфальт. — Днём ты препарируешь чужие роли, раскладываешь вдохновение на составляющие: свет, звук, дикцию, мизансцену… А вечером приходишь домой, садишься за машинку и пытаешься собрать это чудо воедино, чтобы читатель почувствовал хоть каплю того, что происходило на сцене.

— Тяжело, наверное, — отозвалась Соня, — видеть во всём этом один лишь «конструктор»?

— В том-то и беда! — Арсений Павлович словно оживился. — Иногда я ловлю себя на мысли, что вместо спектакля вижу лишь недотянутый грим или фальшивую интонацию со второго плана. Это профдеформация. Ты перестаёшь быть зрителем и становишься судьёй. Самое неприятное в моей работе — потерять способность удивляться. Забыть, каково это, когда у тебя замирает сердце просто оттого, что занавес пополз вверх.

Они остановились у входа в метро «Проспект Маркса», где людской поток затягивал прохожих в ярко освещённый вестибюль.

— Но такие моменты, как вчерашний… — он на секунду запнулся, поймав предостерегающий взгляд Сони, и тут же поправился с хитрой улыбкой: — Такие прогулки, как сегодняшняя, возвращают мне веру в то, что мир гораздо шире, чем моя колонка в газете. Спасибо вам. За компанию и за то, что не отказались посидеть со мной в то кафе.

Соня протянула ему руку — на этот раз легко, без всяких «царских» жестов.

— И вам спасибо, Арсений Павлович. Вы напомнили мне, что за пределами сцены тоже есть жизнь.

Он осторожно коснулся губами её пальцев, задержав их в своей руке чуть дольше, чем того требовали приличия, и, козырнув невидимой шляпой, растворился в толпе. Соня постояла минуту, провожая его взглядом, а затем шагнула в гулкую пучину метро, чувствуя себя удивительно легко.

Когда Соня открыла дверь в комнату, облако дешёвого табачного дыма и приглушённый смех заставили её на секунду остановиться на пороге. Верочка сидела на своей кровати, раскрасневшаяся и непривычно смущённая, а рядом, слишком близко, примостился Виктор.

Тот самый Виктор, что в репетиционном зале бледнел под её стальным взглядом, теперь выглядел совсем иначе. Расстёгнутый ворот рубашки, нагловатый блеск в глазах… «Он что, решил, что путь к моему сердцу лежит через лучшую подругу?» — подумала девушка, но вслух она, разумеется, ничего не сказала.

— Ой, Сонька! А ты рано… — Верочка судорожно одёрнула юбку и принялась поправлять и без того идеальную причёску. — А мы тут… чай пьём. Витя вот зашёл ко мне в гости.

Виктор мгновенно растерял весь свой кавалерский лоск. При виде Сони он по привычке выпрямил спину, словно на него внезапно навели софит.

— Софья Николаевна… добрый вечер, — пробормотал он, лихорадочно нашаривая на полу ботинки. — Я, пожалуй, пойду. Поздно уже, завтра же ещё утром на репетицию…

Он боком просочился к выходу, стараясь не встречаться с Соней взглядом, и пулей вылетел в коридор. В комнате повисла неловкая тишина. Соня медленно сняла плащ. В голове пульсировала одна-единственная мысль: «Пора уходить». Верочка приютила её в этой крошечной комнатушке, делила с ней хлеб и радость первых успехов, но теперь Соня видела — она здесь лишняя.

«Завтра же поговорю с главным, — твёрдо решила Соня. — Может, выбьет мне хоть угол в актёрской общаге. Нельзя мешать Вере. Она заслужила своё счастье, даже если это счастье — оболтус Витька».

— Сонь, ты не сердись на него, — Верочка подошла сзади и робко тронула подругу за плечо. — Он хороший. И… знаешь, он ведь не только про театр говорит. Он про море рассказывал, про то, как в Одессе каштаны цветут. У нас с ним, кажется, всё… по-настоящему, понимаешь?

Она старалась говорить намёками, но в её сияющих глазах читалось гораздо больше. Было очевидно: девочка влюбилась.

— Я понимаю, Верочка, — Соня обернулась и тепло улыбнулась подруге. — Всё я понимаю.

Утром Соня переступила порог кабинета художественного руководителя Малого театра. Михаил Иванович сидел за столом, заваленным эскизами декораций, и хмуро изучал смету предстоящих гастролей.

— А, Соня Бравицкая! Заходи, — он потёр виски, не поднимая глаз. — Что у тебя? Опять репетиционное время не поделили?

— Михаил Иванович, я по личному вопросу, — девушка остановилась у края стола, стараясь сохранять ту самую «вертикаль» в осанке, которую так ценила её внутренняя наставница. — Мне нужно хоть какое‑то жильё. Я больше не могу стеснять подругу в общежитии. У неё… семейные обстоятельства.

Худрук наконец поднял голову, и в его взгляде промелькнуло раздражение вперемешку с усталостью.

— Жильё, Сонечка, — это дефицит похлеще чешских туфель. В актёрском крыле сейчас ремонт, очередь на три года вперёд…

— Михаил Иванович, можно? — неожиданно вмешалась Маргарита Степановна, бессменная помощница режиссёра, которая в углу кабинета перебирала папки. — Я завтра с агитбригадой в область уезжаю, по колхозам — на две недели. Моя квартира на Малой Бронной пустовать будет. Пусть Сонечка пока у меня поживёт, а вы за это время, глядишь, что‑нибудь и придумаете.

Худрук побарабанил пальцами по столу, глядя то на Маргариту, то на Соню.

— Ладно, — медленно произнёс он. — Две недели у нас есть. Крыша над головой, полагаю, тоже появится. Но вот с твоим будущим в этом театре я пока вопрос решаю, Бравицкая.