Войны скавенов. Черная чума, стр. 91

— Гудрун! — в ужасе вскрикнул священник.

— Я думал, что вы обрадуетесь знакомому лицу, — бросил Крейссиг. — Когда мои люди увозили вас из Хельмгарта, я велел захватить и вашу дочурку. — Щелкнув пальцами, Крейссиг жестом приказал подвести женщину к бронзовой голове дракона.

— Вы не посмеете! — воскликнул лектор Стефан. — Что бы вы там ни думали обо мне, она невиновна! Только коснитесь ее, и на вас падет проклятие господа нашего Зигмара!

Крейссиг сердито посмотрел на скованного жреца.

— Его величество однажды сказал мне, что боги имеют над нами столько власти, сколько мы сами им позволяем. — Он посмотрел на окружавшие их мрачные каменные стены. — Я слыхал в этой комнате предостаточно молитв, но ни одна из них не принесла пользы.

Лектор Стефан с нарастающей болью смотрел, как кайзеръягеры приковывают Гудрун к драконьим рогам. Женщина отпрянула от жара углей, издав заглушенный кляпом сдавленный стон.

— Будь проклята ваша игра! Отпустите мою дочь!

— Совершенно неверная позиция, — прошипел Крейссиг. Он снова щелкнул пальцами, приказывая двум кайзеръягерам вращать колеса у основания драконьей головы. В ответ рога начали наклоняться, притягивая пленницу к раскаленной бронзовой поверхности.

— Крейссиг, прекратите! — Лектор Стефан забился в своих цепях. — Милостью Зигмара! Остановитесь!

— Я приложил немало усилий, чтобы доставить вас сюда, — сообщил Крейссиг. — Слишком много, чтобы сейчас останавливаться. В своем высшем проявлении пытка — это искусство. Вам это известно, ваше преосвященство?

— Всё что хотите! Я сознаюсь в любой лжи! Только прекратите это! — взмолился священник.

— Позже, ваше преосвященство, — отозвался Крейссиг. — Позже у меня будет достаточно времени, чтобы объяснить, чего я от вас хочу. А пока просто наслаждайтесь зрелищем.

Жуткая демонстрация длилась несколько часов. Все это время Крейссиг был глух к отчаянным мольбам лектора Стефана. Даже объяснения причины этого ужаса не последовало. В промежутках между мольбами о пощаде, призывами к человечности Крейссига, настойчивыми предложениями подвергнуть пытке его самого вместо дочери священник взывал к своему богу. Если какая-нибудь молитва и достигала ушей Зигмара, никакого чуда, призванного пощадить священника, не происходило.

Крейссиг улыбался рыдающему лектору Стефану, слушая боль разбитого сердца и разбитой веры. Он снова прищелкнул пальцами. Один из мучителей присел рядом с изуродованным телом, приподнял голову за забрызганные кровью волосы.

Лектор Стефан задохнулся от изумления. Впервые он увидел лицо жертвы Крейссига, и это не было лицо его дочери! Телосложение, прическа, даже платье были настолько похожи, что он обознался.

Не обращая внимания на радостное облегчение Стефана, Крейссиг хлопнул в ладоши. Пока первая пара кайзеръягеров уносила мертвую женщину, в камеру пыток вошли еще двое солдат. На этот раз сомнений в личности пленницы не возникло.

— Теперь вы знаете, что произойдет, — сказал Крейссиг лектору Стефану. — Знаете каждый удар, каждый порез, каждую отметину хлыста, от которых пострадает ваша дочь. — Он холодно улыбнулся священнику, видя жалкое поражение в его глазах. — Я дам вам время подумать, что вы можете сделать, чтобы избавить ее от такой участи. И тогда я скажу, как вы можете послужить своему императору.

Мордхейм

Хексентаг, 1113

«Звук, который ты слышишь, издает капающая кровь». От этой мысли лицо барона Лотара фон Диля исказилось в жестокой гримасе.

Это начало Хексентага.

Некромант шел по мраморным плитам коридора, черный плащ развевался вокруг долговязого тела, взгляд метался от стены к стене, убеждаясь в том, что священные иконы должным образом осквернены. Привязанная к столбу и перевернутая таким образом, чтобы кровь свободно стекала из перерезанного горла, последняя из жриц содрогнулась и умерла. Ее некогда чистые одежды пропитались алым, серебряный знак голубя сорван с шеи, на его месте лежала мертвая тушка ворона-падальщика. Даже после смерти на лице женщины застыло изумление. Она не должна была удивляться. В этот век чумы и разрухи какое место более остальных привыкло к смерти, чем храм Шалльи, богини милосердия и исцеления?

Лотар чувствовал эти болезненные энергии, почти ощущал их вкус в воздухе. Закрыв глаза, маг видел их как остаточный образ, пульсирующее вокруг него призрачное сияние. То была сила, которую он искал, сила, обещанная ему «Арканами Кадона». Место, час и жертва. Все три компонента собраны вместе.

В оскверненном храме таилась страшная мощь, эфирное эхо, которое выворачивало святую атмосферу наизнанку и могло быть использовано для усиления сил Тьмы. Лотар жалел, что сам никогда не давал обетов, ибо если потенциал оскверненного храма и был великолепен, он не шел ни в какое сравнение с потенциалом жреца-еретика. Кадон был по-своему святым, пока не открыл истинный путь к власти и господству. Ему предшествовал Черный Нагаш, являвшийся царем-жрецом Кхемри до того, как создал запретное искусство некромантии.

Да, жаль, что он не давал обетов, но Лотар преодолеет это препятствие с помощью решимости и безжалостности. Ничто не встанет у него на пути: ни условности, ни традиции, ни милосердие. И ни семейные привязанности. Шагая по коридору, Лотар чувствовал на себе взгляды своих людей, и в их глазах был страх. Все до единого — негодяи и убийцы, отбросы Мордхейма, завербованные Марко для того, чтобы захватить храм. Это были те злодеи, которые не брезговали перерезать глотки старым жрицам или выбивать мозги у лежащих на скамьях беспомощных жертв чумы. Но даже этих людей потрясло святотатство, которое теперь намеревался совершить их хозяин. Лотар поначалу тоже воспротивился идее следовать обнаруженному ритуалу. Нечто внутри него робко съежилось при мысли об этом преступлении. Потребовались недели, чтобы заставить замолчать этот последний глупый остаток морали. Мораль — прибежище трусов, нечто вроде оправдания для их слабости. Какая-то часть юноши до последнего пыталась цепляться за этот идиотизм, но решимость и стремление к знаниям в конце концов победили. В изучении «Арканов Кадона» он продвинулся так далеко, как это только было возможно; теперь, если Лотар хочет раскрыть остальные его секреты, ему нужно было стать гораздо более смелым.

Жертву одели в саван, взятый из могилы самоубийцы, и привязали к алтарю, связав по рукам и ногам срезанными с трупов волосами. Алебастровая статуя Шалльи за алтарем была задрапирована в черное, голова сбита с каменных плеч и заменена скалящимся черепом. На лбу черепа был намалеван символ столь ужасающий, что даже Лотар не мог смотреть на него прямо, лишь мельком взглядывая краем глаза.

Убийцы нервно перешептывались, потрясенные тем, что им было приказано сделать, испуганные тем, что их хозяин собирается совершить дальше. Один лишь стоящий у подножия алтаря Марко понимал, какая цель стоит за всем происходящим. Возможно, именно поэтому он выглядел еще более встревоженным, чем остальные.

Простолюдины! Как будто их помыслы и страхи представляли хоть малейший интерес для барона. Маленькие умы и еще более маленькие амбиции. Воровать, пить, охотиться, может быть, в самом конце попытаться искупить вину перед богами и очистить свою ничтожную душонку. Столь жалкие желания помещали их туда, где они и должны были быть, — к животным!

Лотар добьется куда большего. Он рожден в высшей породе людей, наделенных разумом, стремящихся к чему-то большему, нежели грубые побуждения и низменная похоть. В жилах его течет кровь тридцати поколений фон Дилей, барон — наследник их великих деяний. Он унаследовал стремление к знанию не как к некоему абстрактному пониманию или средству достижения материальной цели, а как к чему-то самому по себе драгоценному. Если бы Лотар мог открыть великие тайны, которые боги ревниво скрывали от человечества, например природу вечности, он считал бы себя оправданным за все свои недостатки. В этот час молодой барон станет величайшим из фон Дилей.