Войны скавенов. Черная чума, стр. 87

Крейссиг улыбнулся герцогу, но в этой улыбке не было теплоты.

— Так, значит, ваша преданность не подлежит сомнению? — уточнил он, и слова его буквально сочились насмешкой.

— Я преследовал этого предателя Бёкенфёрде в четырех провинциях и загнал его с его сбродом в Унгольские степи! — взревел Видор.

Крейссиг, словно паук, метнулся к запутавшейся в паутине жертве.

— Вам было приказано доставить голову предателя и положить ее у подножия трона нашего славного императора! — Крейссиг в ярости отшвырнул с грохотом повалившийся на пол стул и в несколько шагов оказался у основания мраморного возвышения. Он указал на три ступени, ведущие к императорскому трону, развернулся и свирепо уставился на Видора. — Где же голова Бёкенфёрде?

Герцог Видор зло посмотрел на Крейссига.

— О нет… вы меня не заманите! Я поступил разумно, прогнав пса за пределы наших границ…

— За пределы досягаемости имперского правосудия, — прорычал в ответ Крейссиг. — Это ваше благородное происхождение, noblesse oblige[!Положение обязывает (фр.).!], продиктовало вам решение предоставить Бёкенфёрде выбор между изгнанием и казнью?

Видор вскочил и подбоченился.

— Ах ты плебейская собака! Ты смеешь меня обвинять!

— Я назначен регентом Империи, — с угрожающим спокойствием в голосе отозвался Крейссиг. — Мой долг — предъявлять обвинения тем, чье служение императору оказалось… сомнительным.

Он прошагал обратно к столу и подождал, пока два кайзеръягера поправят опрокинутый стул. Усевшись, Крейссиг обвел взглядом сидящих за столом, а затем посмотрел на Видора.

— Ваши услуги не требуются, — бросил он дворянину. — Я назначаю новым рейксмаршалом Астрида Зонляйна. Если не желаете подчиняться приказам простолюдина, предлагаю вам удалиться в свои имения. Пока они еще у вас есть.

Герцог Видор в ярости уставился на Крейссига, стиснув кулаки и сжав челюсти с такой силой, что скрипнули зубы. Не говоря ни слова, он сорвал с шеи пектораль и бросил ее на стол.

Крейссиг проследил за уходом кипящего дворянина. Когда дверь за Видором закрылась, он снова обратил холодный взгляд на оставшихся в зале советников.

— Надеюсь, остальные, освобожденные от своих обязанностей, примут мое решение с достоинством, подобающим своему положению. — На лице регента промелькнула хищная ухмылка. — Иначе у меня могут сложиться превратные представления о вашей преданности императору Борису.

Оборванные, изможденные, неопрятные и немытые обитатели Поселка Альбрехта выбирались из своих лачуг, привлеченные доносившимся из-за запертых дверей уличным шумом. Многие из них еще несколько месяцев назад укрылись в своих полудеревянных домах и грубенхаузерах[!Грубенхаузер — от нем. полуземлянка.!], пытаясь спрятаться от свирепствующей в городе чумы. Выбираясь из уединения и ковыляя по улицам, они прикрывали глаза от жгучего солнечного света и кашляли от забытого ощущения свежего воздуха.

Чума опустошила Поселок Альбрехта, некогда принадлежащий преуспевающим купцам и их крестьянам-арендаторам. Многие здания были заброшены, на многих красовался белый крест — знак болезни. Некоторые дома ужасающе обветшали, их жители не осмеливались вызывать мастеров для ремонта, боясь принести в свои жилища чуму. Один из переулков превратился в почерневшие развалины — остатки зимнего пожара, который, прежде чем иссякнуть, успел поглотить с дюжину домов. Именно сюда, к полосе обугленных бревен и закопченных камней, тянулась оборванная толпа. Изможденные голодом, дрожащие от страха, одетые в нищенские лохмотья, они представляли собой типичный пример того, что сотворили с жителями Альтдорфа пагубные болезни и злостные налоги. Это был народ, ощущающий себя покинутым богами и императором, брошенный в беспощадный мрак самой Древней Ночи.

Это был народ, отчаянно цепляющийся за любую надежду. И за их грехи до обитателей Поселка Альбрехта снизошла надежда. Она шла по улицам в черном плаще на могучем теле, тяжелый капюшон обрамлял острое птичье лицо. На шее у шедшего висел золотой символ сжатого кулака. В одной руке он держал тяжелую книгу, переплетенную в леопардовую шкуру и окованную сталью. В другой руке, высоко поднятой, чтобы освещать тени проходов и переулков, был зажат пылающий факел. Его строгий раскатистый голос всколыхнул обитателей Поселка Альбрехта.

— Альтдорфцы! — вскричал черный призрак. — Грядет божий суд! Вы слишком погрязли в грехах распутства и роскоши. Слишком долго вы пренебрегали добродетелью смирения, забывая свой долг перед судом божьим! Тяжесть ваших прегрешений навлекла на этот город мор и голод. Боги отвернулись от вас. Они глухи к пустым молитвам, исходящим из пустых сердец. Вы просите богов о милости, но в вас нет веры. Нет убежденности!

Оратор остановился, повернулся и с осуждением окинул взглядом вышедшую на улицы толпу. Он потряс факелом, и отсветы заплясали на стенах. Взмахнул книгой, позволив зашелестеть страницам.

— Вы молите богов об утешении, просите их пощадить ваши жалкие жизни. И все же вы ни единой мыслью не сожалеете о том, какими стали ваши души! Когда боги молчат, вы позволяете себе волнения и богохульство. Ищете помощи у тех, кто не верит в божественную силу. Впадаете в отчаяние и готовы предаться тем, кто продался Губительным Силам!

Бросив в толпу последнее обвинение, оратор повернулся, потрясая факелом в сторону несчастной, закованной в цепи женщины, которую тащили по улице двое бритоголовых послушников в коричневых одеждах.

— Это существо пыталось увести вас по пути проклятия. Хотело заманить вас в ловушку своей нечестивой лжи. Исцеляло плоть, чтобы осквернить души!

— Это же Ангела Мутти, — в ужасе воскликнул кто-то из толпы. — Она целительница…

— Она приспешница демонов! — взревел черный призрак, и крик его заглушил протестующий голос крестьянина. — Она разврат, оскверняющий добродетель нашего общества, ядовитая гадюка, впускающая яд в сердца всех, к кому прикоснется.

Он взмахнул факелом над головой, осыпая углями свой капюшон и отвлекая внимание толпы от человека, узнавшего Ангелу Мутти.

— Мое имя — Ауэрнхаймер, — объявил он. — Я служу великому богу Солкану, божественному кулаку возмездия. Я охотник на ведьм. — Он снова бросил взгляд на закованную в цепи женщину. — Это существо, эта мерзость, утверждающая, что защищает вас от чумы, — ведьма.

От такого заявления по толпе пробежали тревожные возгласы. Раздалось несколько протестующих голосов, с недоверием возражавших Ауэрнхаймеру.

— Ваше неведение так велико, что даже сейчас вы цепляетесь за ложь этого существа, — заявил охотник на ведьм. — Сколько времени эта мерзость колдовала среди вас? Остановила ли она чуму? Спасла хоть кого-нибудь из вас? Нет! Есть лишь один путь к спасению. Покоритесь божественной власти. Склонитесь перед судом Великого Солкана!

Ауэрнхаймер помолчал, изучая толпу. Медленно опустил священную книгу, прикрепив ее к кольцу на поясе. Сунул руку под плащ и извлек железную иглу.

— Вы всё еще сомневаетесь, но я докажу вам правдивость моих слов!

Одним резким движением он вонзил иглу себе в щеку. Из раны брызнула кровь. Простолюдины с болезненным восхищением следили за тем, как он выдергивает иглу из раны.

— Человек будет истекать кровью, — провозгласил Ауэрнхаймер, потрясая окровавленной иглой. — Если я уколю любого из вас, он тоже истечет кровью. Любой из вас, но не ведьма. — Он повернулся и шагнул к закованной в цепи женщине. — В жилах ведьмы нет крови, а есть лишь мерзость Хаоса!

Прежде чем кто-либо сообразил, что он задумал, Ауэрнхаймер вонзил иглу в руку женщины.

Пленница вскрикнула от страха и боли, но ее крик был заглушен испуганными воплями толпы. Там, где игла проткнула кожу колдуньи, проступило пузырящееся вещество, вонючая коричневая жижа.

— Ведьма! — в ужасе воскликнул простолюдин.

Этот крик подхватили другие, и вскоре вопила уже вся толпа.

Ауэрнхаймер вытащил иглу, вытер ее о плащ и сунул обратно в карман.