Войны скавенов. Черная чума, стр. 224

В обсерватории Хартвига ждал лишь один человек. Верховный Теогонист Газулгрунд сидел и молча смотрел на звезды. Услышав приближение гостя, он медленно опустил голову и повернулся к священнику.

— Вы пришли, — произнес Верховный Теогонист.

— Вы вызвали меня, ваше святейшество, — поправил его Хартвиг.

Как он ни старался, ему не удалось скрыть ни отвращения в голосе, ни презрения на лице. Он отчаянно пытался поверить, что Ночь священных ножей — злодеяние, придуманное Крейссигом. Возвращение в Альтдорф показало, что он ошибался. Резню учинили зигмариты — охотники на ведьм по приказу Верховного Теогониста.

Газулгрунд заметил ненависть в глазах Хартвига, услышал презрение в его тоне.

— Мое восхождение на этот пост было ошибкой, — тихо и смиренно произнес он. — Я попал сюда по воле тирана, а не по воле лорда Зигмара. Я старался извлечь максимум пользы из этого несчастного случая, старался вести себя так, чтобы не опозорить нашего бога и наш Храм.

Хартвиг оттолкнулся от стола и сделал несколько неуверенных шагов в сторону Газулгрунда.

— Многие погибли за Зигмара, — сказал он. — Наша вера была омыта кровью мучеников, но я никогда не думал, что эти мученики умрут по воле своего святого отца.

Газулгрунд кивнул, потянулся к шее и снял нефритовый талисман на золотой цепочке. Благоговейно провел пальцами по скульптурному грифону.

— Я слабый человек. Из-за моей слабости тиран получил власть надо мной. Через меня он думал получить власть над Храмом Зигмара. Я сделал то, что должен был сделать, чтобы избавиться от этой слабости.

— Тысячи невинных мертвы, — сказал Хартвиг, и его слова резанули Газулгрунда словно нож. — Вы убили семьи своих жрецов. За что? Какое-то безумное видение чистоты?

Верховный Теогонист положил талисман на скамью.

— Я сделал единственное, что мог, чтобы остановить Крейссига, — сказал он. — Я был слишком слаб и не видел иного пути.

Он медленно снял золотое кольцо с левой руки, нефритовое — с правой и тоже положил их на пол.

Хартвиг смотрел, как Газулгрунд снимает с себя знаки священной службы, и тревога росла у него в груди.

— Вы все еще Верховный Теогонист. Рука тирана или нет, но Зигмар действует и вещает через вас. — Он подумал о том, что говорил сеньоре Мирелле в Храме Ульрика, когда Мандред плакал над телом отца. — Боги могут создавать из трагедий великие вещи.

Газулгрунд слушал, как Хартвиг объясняет, что боль — это то, благодаря чему рождаются герои, и глаза его наполнились слезами.

— Ваши слова радуют мое сердце, — сказал он. — Но я не могу принять их. За каждое злодейство следует расплата. За каждую жестокость нужно платить. Зигмар будет вершить великие дела, но Ему понадобятся сильные слуги, чтобы быть его руками, мудрые лидеры, чтобы произносить его слова. Я — ни то ни другое. Я был испуганным, слабым существом, которое сделало единственное, что могло сделать, чтобы не допустить в храм монстра. Я стал еще большим монстром.

Увидев, что Газулгрунд поднял огромный молот Торгрим, оружие, которым он сплачивал простолюдинов Альтдорфа во время нападения скавенов, Хартвиг подался вперед.

— Тирана больше не будет. Император Мандред — хороший человек, великий. Он не позволит Крейссигу здесь задержаться. Вы тоже должны быть сильным. Храму нужен хороший и великий человек, чтобы возглавить его. Человек, который достаточно силен, чтобы изгнать чудовище из своего дома.

— Всегда остается покаяние, — заметил Хартвиг. — Искупление. Спасение.

Газулгрунд вздохнул.

— На моих руках слишком много крови. Когда я один, я слышу голос дочери и голоса тех остальных, кого убил. Они ждут меня у Врат Морра. Искупление — это не то, что я должен искать, а то, что они могут мне позволить.

Повернувшись к ближайшему окну, Газулгрунд ударил Торгримом, разбив вековое стекло и смяв одну из стальных рам. Ветер ворвался сквозь дыру, одежды священника затрепетали. Он бросил молот на пол и снова поднял руку, не давая Хартвигу приблизиться.

— Позвольте мне искупить мои грехи, — сказал он и улыбнулся холодно и отрешенно. — Если Зигмар простит меня, Его милость вознесет меня ввысь.

В следующее мгновение Газулгрунд выпрыгнул в окно. Хартвиг бросился к краю пропасти и уставился вниз. Великий Теогонист пролетел сотни футов, прежде чем налетел на один из шпилей внизу. Хартвиг видел, как шевелится Газулгрунд, извиваясь, как жук на конце булавки. До обсерватории донесся слабый голос жреца, простонавшего молитву со словами извинения Зигмару и тем, кого он убил.

Для того чтобы построить и поднять лестницу, достаточно высокую, чтобы добраться до Газулгрунда, потребовались три дня. За все это время людям внизу казалось, что голос пронзенного человека никогда не стихнет, а его молитвы никогда не умолкнут. Когда его сняли, он был мертв, но даже потом многие утверждали, что его молитвы все еще звучат призрачным предупреждением, которое можно услышать, когда северный ветер дует на шпили Великого собора.

Кирпичный каркас, в котором когда-то размещалось экстравагантное «Око кайзера» Бориса Калеты, примыкал к бывшему залу Совета. Огромный стол из драквальдского дерева и резные кресла были убраны. Сохранилось возвышение на мраморных блоках, поднимающееся из плиточного пола, на котором некогда стоял внушительный трон. Вместо него теперь был только простой табурет из конской кожи, скромная мебель, которая путешествовала из Мидденхейма через всю Империю, когда Мандред преследовал крысолюдов из земли в землю и из города в город. Это была реликвия его кампании по очищению Империи от зла, он приказал принести ее сюда и поставить на помост как символ этой борьбы. Он не мог придумать более величественного места, с которого можно было бы наблюдать за финальной битвой.

Император Мандред Истребитель Скавенов сел на табурет. На голове у него была корона, плечи окутывала пурпурная мантия. На коленях у Мандреда покоился Гхал Мараз, позади него великий магистр Витольф держал штандарт Мидденхейма, а восстановленный в должности рейксмаршал фон Бёкенфёрде — штандарт Восстающего Грифона имперского трона. Между ними, смазанная от зловония ароматическими мазями, была натянутая на раму шкура Великого военачальника Вррмика, которую нес капитан Альдингер из Рыцарей Черной Розы.

Помост окружали все защитники Империи. Вокруг Мандреда собрались его ближайшие союзники — баронесса Карин Нордландская, архилектор Хартвиг и даже ведьма Хульда.

Перед ними на коленях стоял регент Империи Адольф Крейссиг. Командор ныне расформированных кайзеръягеров изо всех сил старался выглядеть уверенным и властным, но не мог скрыть ни выступивший на лбу пот, ни дрожь в руках. После того как была раскрыта его связь с мутантом Беком, его бросили все друзья и союзники. Только слуга Фурст остался с ним. Он нес его регалии, когда Крейссига вызвали к новому императору.

Император Мандред не дал убийце возможности вести придворные беседы или политический диалог. Когда Крейссиг вошел в зал и опустился на колени перед возвышением, Мандред лишь окинул убийцу свирепым взглядом.

— Для меня не было бы большей радости, как если бы вас вывели отсюда и обезглавили, — бросил Мандред Крейссигу. — Я бы насадил вашу голову на пику в назидание всем деспотам.

На лице Крейссига появилась легкая улыбка. Он боялся своего положения, боялся, что популярность Мандреда как Истребителя Скавенов превзойдет его собственную популярность как Героя Альтдорфа. Но после слов нового императора страх Крейссига уменьшился. Даже Мандред ценил поддержку, которой Крейссиг пользовался среди простолюдинов.

— Если убьете меня, получите восстание, — предупредил он.

Мандред ответил на улыбку Крейссига холодной демонической усмешкой.

— Я собираюсь задать народам Империи слишком много работы, им будет не до отголосков старых тираний. Я планирую восстановить эти земли и расширить их. В моей Империи не будет места такому чудовищу, как вы.

Крейссиг поднялся на ноги и ткнул пальцем в Мандреда.