Войны скавенов. Черная чума, стр. 166

Глаза баронессы Карин сказали ему, что она полностью осознает, какое впечатление производит на него ее внешность. Мандред был не настолько наивен, чтобы вообразить, что эта смена наряда и ее присутствие в его палатке — простая случайность. При мысли о дерзости аристократки он ощутил, как угасает забурливший было пыл в жилах.

Мандред протянул руку за спину и откинул полог из конской шкуры.

— День был долгим и трудным, — заметил он.

Баронесса Карин со вздохом покачала головой.

— Не все могут сражаться мечом и щитом, — отозвалась она. — Некоторые вынуждены обходиться тем оружием, которое боги сочли возможным им предоставить.

Мандред поневоле улыбнулся ее откровенности.

— Думаю, мало кто из противников не заметит вас на поле боя с таким арсеналом.

— Не заметят лишь самые значительные, — парировала баронесса, даже не шевельнувшись, чтобы встать с кресла. — Те, кто может помочь моему народу.

Мандред опустил руку, позволив конской шкуре вновь закрыть вход. Его глаза внимательно изучали лицо баронессы, пытаясь отыскать хотя бы малейший намек на ложь. Неужели ее слова, как и наряд, тщательно продуманы с целью ему понравиться? Или в ее голосе слышатся искренние ноты?

— Вы унаследовали титул от барона Зальцведеля, — припомнил Мандред, бросив взгляд в сторону Отвинштейна и разрушенного замка.

Зальцведель был среди курфюрстов, присоединившихся к императору Борису в его убежище и погибших вместе с тираном, когда за стены этого убежища проникла чума. Граф снова посмотрел на баронессу. Сколько ей лет? Двадцать? Ненамного больше, чем ему, когда умер его отец, и Мандреду пришлось унаследовать тяжкое бремя правления. Но одно дело — постепенно принимать обязанности правителя, и совсем другое — получить эту роль внезапно, без предупреждения.

— Наследником должен был стать мой младший брат, — сообщила баронесса. — Отец держал меня под рукой лишь для того, чтобы искушать его наиболее могущественных вассалов. Они хранили нам верность в надежде, что один из их сыновей сможет вступить в нашу семью. — Теперь ее улыбка стала больше чем намеком, но улыбалась она горько и безрадостно. Она стиснула пальцами ткань платья на груди. — У меня был большой опыт. И лишь когда чума унесла брата, отец обратил внимание на меня, а не на то, что он может купить, используя меня.

В Мандреде вскипела было жалость к баронессе, но он задушил эмоции прежде, чем они смогли взять над ним верх. Жалостью можно тронуть человека, но лидер не должен позволять себе подобную роскошь. С того момента как он вошел в палатку, все было просчитано и продумано. Ее одежда, внешний вид, застенчивые намеки, даже мускусный запах духов — все это было сделано для того, чтобы его соблазнить. Почему он должен воспринимать ее слова иначе? Что она пытается купить?

Мандред отошел от баронессы. Подойдя к перевернутому ящику, положил руку на потрепанный шлем. Пусть ему и не удалось вырвать из него клыки скавена, Бек потрудился на славу, отполировав сталь. Смотреть в шлем было все равно что смотреть в зеркало. Он видел сидящую позади него баронессу Карин и изучал отражение, наблюдая за выражением ее лица.

— Благородный человек — это тот, кто готов пожертвовать всем ради своего народа, — произнес он. Голос его звучал мягко и успокаивающе, но глаза, устремленные на отражение баронессы, сверкали стальным блеском. — Так редко можно найти родственную душу. Я долго искал того, кто разделил бы мое видение Империи.

Это длилось всего лишь мгновение, но Мандред успел уловить торжествующую ухмылку, пробившуюся сквозь тщательно продуманные уловки баронессы. Его подозрения оправдались. Не сумев заманить его в ловушку страсти, она теперь пыталась заманить его в ловушку его собственных идеалов. Он повернулся к ней, в ярости сжав кулаки.

— А низкий человек — это тот, кто пытается всеми правдами и неправдами взобраться к тем, кто стоит выше него, — резко бросил Мандред.

Услышав обвинение, баронесса Карин и глазом не моргнула.

— Ради своего народа я соблазнила бы даже самих богов, — сказала она. Ее голос утратил всякий намек на уязвимость, став непреклонным и непокорным, похожим на скрежет железного клинка по точильному камню. Поза и выражение лица тоже неуловимым образом изменились, соблазнительность исчезла, словно баронесса сменила одежду. Теперь ее лицо, осанка, каждый жест излучали ауру властности.

— Убирайтесь! — рявкнул Мандред, окончательно отбрасывая вежливость и приличия.

Она не двинулась с места. Граф устремился к ней через палатку, схватил за руку и вздернул на ноги с яростью, поразившей даже его самого.

— Я не уйду, пока вы меня не выслушаете, — сказала баронесса.

— Я услышал достаточно, — парировал Мандред, увлекая ее к выходу.

— Но не все, что я собиралась сказать!

Мандред не понял, как ей это удалось, но она как-то повернула запястье, выскользнула из его хватки и встала, потирая грубо схваченную руку. На мгновение он ощутил угрызения совести за то, что причинил ей вред, представил синяки, которые, должно быть, уже начали наливаться под рукавом платья. Потом подумал, что соблазнительница, должно быть, привыкла к грубому обращению. Конечно, ей было не впервой выворачиваться из рук мужчины.

— Мне распорядиться, чтобы вас вывели? — поинтересовался Мандред, возвращая посетительнице свирепый взгляд.

— Я уйду, — сказала баронесса. — Но не раньше, чем вы меня выслушаете. Я намерена объяснить вам, почему курфюрст Нордланда так нагло прокралась в вашу палатку.

Мандред холодно улыбнулся.

— Я выясню, кто вас впустил, — заверил он ее. — И пусть считают себя благословенными Шалльей, если ограничусь тем, что просто скормлю их волкам.

— Я пришла сюда не с той целью, о которой вы думаете, — сказала баронесса и горько рассмеялась. — Коварство моего отца помогло мне понять, что самый верный способ получить влияние на мужчину — это влюбить его в себя.

— И как же вы собирались воспользоваться этим влиянием?

— Спасти свой народ, — без колебаний сказала она. — Можете не верить ничему из того, что я говорила вам этой ночью, но в это поверьте. Ваша армия — единственная сила на севере, способная нас спасти. Вы можете освободить и Нордланд, и Вестерланд.

— Я уже сказал, что моя армия это сделает, — отозвался Мандред.

Баронесса Карин покачала головой.

— Но как вы нас освободите? Как завоеватели или как освободители? Вы бросите нам нашу свободу, как собаке бросают кость? — Она взмахнула рукой, указывая на стены палатки.

— Взгляните на людей Драквальда. Вы избавили их землю от скавенов, но не дали им того, в чем они нуждались больше всего. Я пришла сюда, чтобы просить вас не отказывать моему народу и народу Вестерланда! То, что отдано, не имеет ценности, — объяснила она. — Разве драквальдцы могут гордиться свободой, которую вы им принесли? Они не принимали в этом никакого участия. Они ее не заслужили. Они не одержали свою победу.

Баронесса заметила, какое впечатление произвели на Мандреда ее слова. На лице его отразилось сомнение. Она набросилась на эту уязвимость словно хищник, почуявший добычу.

— Позвольте моему народу и народу Вестерланда разделить с вами то, что вы хотите выиграть для них. Пусть они смогут с гордо поднятыми головами сказать, что тоже сыграли свою роль.

— Ваши земли разбиты, люди рассеяны или порабощены, — заметил Мандред. — Какую роль вы хотите, чтобы они сыграли?

— Верно, — согласилась баронесса. — Наши народы рассеяны и разбиты. Если мы хотим освободиться, нам нужна сила вашей армии. Нам нужен меч, которым может владеть только могучее воинство. Но пусть этот меч ведет Нордланд. Вместе с графом ван дер Дуйном мы разработали план, который освободит наши земли и позволит нашим народам получить свою долю славы.

Мандред жестом указал ей на стул.

— Вы правы, — сказал граф, когда она села. — Вы не уйдете, пока я вас не выслушаю.

Он шел через убогий лагерь беженцев и вспоминал Крольбург. Несчастья Крольбурга родились во время чумы; несчастья, которые он видел сейчас, были вызваны скавенами. Неизвестно, что хуже. Куда бы ни повернулся Мандред, он, казалось, находил какой-то новый ужас. Старуха ползла по земле, словно человекоподобный слизняк; гноящиеся обрубки ее ног были покрыты шрамами от зубов паразитов. Маленький мальчик, дрожащий при виде каждого, кто к нему приближался, съежившийся в углу у каменной стены; он не плакал, а пищал, как поработившие его монстры-грызуны. Изуродованный неуклюжий мужчина со шрамами вместо глаз; лицо его было заклеймено скавенскими рунами.