Войны скавенов. Черная чума, стр. 139
Осознав это, граф Гунтар ощутил себя недостойным. Какое его качество заслуживало подобной преданности? Какая божественная искра наделила его этим правом? Он вглядывался в лица своих людей и понимал, что ответ — не в нем самом, а в тех, кем он правил. Именно их вера и доверие облагораживали его.
В этот последний час Гунтар поклялся, что не предаст это доверие. Выпрямившись в седле и откинув наброшенный на плечи плащ из волчьей шкуры, он обнажил меч. Клинок вспыхнул в ночи, как перст дневного света. Кусака, один из знаменитых рунных клыков, выкованных гномами для двенадцати объединившихся под властью Зигмара королей, всегда оставался символом графства Мидденланд и графа Мидденхейма. Древняя магия пробежала по поверхности клинка, и даже Гунтар ощутил благоговейный трепет. Казалось, Ульрик — а может быть, Зигмар — склонился с небес, чтобы сказать воинам Мидденхейма, что они не покинуты.
Взмахнув мечом над головой, Гунтар выкрикнул свое непокорное слово в адрес снующих паразитов, кишащих на улицах района Восточных ворот.
— Смерть! — взревел он. — Смерть и разорение! Смерть и хаос! Смерть! Смерть! Смерть!
Пришпорив коня, разъяренный граф бросился на скавенов. Земля содрогнулась: рыцари и всадники бросились в атаку. Снайперы на крышах отчаянно пытались ослабить натиск противника, но их усилия походили на бросание камешков в море. Ничто не могло остановить порыв мстящего Мидденхейма.
Граф Гунтар вывел своих людей на улицы, на каждом шагу рубя крысолюдов Кусакой. Когда скавены увидели налетевших на них людей, их насмешки сменились испуганным писком. Рыцари гнали коней через лавки и дома в погоне за крысолюдами, копейщики рыскали по переулкам, пронзая прячущихся скавенов, лучники пускали стрелы в спины паразитам, пытавшимся бежать в боковые улицы.
То, что начиналось как отчаянная схватка, превратилось в кровавую бойню, а бойня сменилась резней. В груди графа Гунтара бился теплый трепет победы. У врагов, несмотря на их бесчисленные полчища, не хватило духа сражаться. Мидденхейм еще можно было спасти.
Но призрак победы, замаячивший перед глазами графа Гунтара, исчез так же быстро, как и появился. Его люди гнали бегущих скавенов в глубь района Восточных ворот, к большому театру из мрамора и алебастра, отмечавшему культурный центр города. Некогда сияющие стены были покрыты копотью и кровью, статуи опрокинуты, стеклянный купол вдребезги разбит.
Бессмысленное и дикое разрушение было достаточно жестоким, но еще более жестоким оказался обман, приведший сюда мстителей. Едва кавалерия вырвалась на широкую площадь перед театром, как со всех сторон хлынули орды скавенов. Каждая улица, каждый переулок извергали щебечущий рой. Звери лезли из подвалов и канализационных труб, разрушенных домов и расколотых башен. Из оскверненных залов театра выступила огромная орда облаченных в доспехи неуклюжих крысолюдов, сжимающих в лапах палаческие алебарды и огромные топоры.
В центре этой бронированной нечисти крысолюдов находился огромный паланкин, сделанный из разбитых обломков королевской кареты. Гунтар узнал геральдику своего гофмейстера фон Фогельталя и задумался над тем, какой смертью умер его старый друг.
На подушках разбитой кареты развалился отвратительный скавен в доспехах, которые походили на какой-то колючий куст. Это был огромный зверь с полуночно-черным мехом. Вокруг чудовища на повозке громоздились трофеи, которые он уже считал своими — безумная мешанина хлама и сокровищ. Рядом с рулонами ткани сложены стеклянные витражи, на груду мечей брошены мешки с зерном. Рядом с военачальником валялась туша только что убитой овцы с содранной шкурой, чтобы крысолюд мог глодать ее внутренности, словно гурман над тарелкой со сластями.
Даже издалека Гунтар заметил злобный блеск в глазах уставившегося на него существа.
Ловушка за ними захлопнулась, и на мгновение на площади воцарилась тишина. Гунтар видел, как скавены беспокойно поворачиваются в сторону своего отвратительного повелителя, как их звериная жажда крови стихает перед ужасным королем. Даже снайперы умолкли, ожидая начала атаки.
Крысиный король поднял нос, принюхиваясь к запаху страха, исходящему от Гунтара и его солдат. Затем губы его раздвинулись, обнажая стиснутые клыки, и военачальник щелкнул когтями.
В ответ на этот сигнал орда скавенов подняла оглушительный писк и визг.
Лавина клыков и меха обрушилась на окруженных людей Мидденхейма.
Карробург
Пфлугцайт, 1115
Для обитателей замка Гогенбах призрак чумы оставался вездесущей угрозой. Несмотря на добытое императором ужасающее целебное средство и изоляцию их роскошного убежища, ими правил страх. Каждый день они слышали доносящуюся из города панихиду, которую вызванивали храмовые колокола. С парапетов были видны процессии повозок с трупами и множество белых крестов на дверях.
Это оскорбляло могущество императора Бориса, оскорбляло его верховную власть. Он избавил своих людей от чумы, но чума отказывалась оставить свою добычу. Словно волк за пределами света костра, она кружила, рычала и огрызалась.
После долгих размышлений император Борис решил отогнать этого волка от ворот замка. Однажды днем, когда колокола внизу звонили особенно исступленно, он отдал приказ. В крепости замка Гогенбах, предназначенной для того, чтобы господствовать над рекой Рейк, стены и башни буквально щетинились катапультами. Военные машины готовы были обрушить смерть и разрушение на любой корабль, который вдруг наберется наглости нарушить суверенитет Драквальда. Теперь по приказу императора осадные машины сняли и переставили так, чтобы они могли наносить ущерб совсем другим жертвам.
Поддерживая праздничное настроение гостей, император Борис повел больших людей своей Империи на зубчатые стены. При каждой катапульте находились динстманны фон Метцгернштейна, усиленные кайзеркнехтами и дворцовой охраной, составлявшими личную свиту Бориса. Рядом с каждым орудием стояла наготове большая жаровня с тлеющими углями, а рядом лежали тюки с соломой, принесенные с замковых складов.
Расхаживая по парапету, император обратился к своим подданным:
— Мы привели вас сюда, чтобы отвлечься от безвкусных обыденных забот. Здесь мы праздновали и пировали, наслаждаясь всеми прелестями этого мира. Как ваш император, мы обращались с вами как с друзьями имперского трона. В гармонии этого царственного убежища мы не допустили ни единой диссонирующей ноты, ни единого пятнышка на богатом гобелене наших достижений. — Император резко развернулся, указывая на тесные улочки Карробурга. — Вот — оскорбление ваших культурных вкусов, наши благороднейшие друзья. Вот — проклятие и бич вашей тонкой чувствительности. — Борис повернулся к своей аудитории, на его лице появилась озорная улыбка. — Мы избавимся от этого безобразия и тем самым предложим нашим верноподданным зрелище, которого никто из вас еще не видывал.
Повинуясь жесту императора, солдаты у катапульт положили в чашу каждого орудия тюки с соломой и сеном. Другие солдаты принесли бочонки со смолой и, используя кисти на длинных ручках, намазали каждый тюк зажигательной смесью. После того как люди со смолой ушли, появился одинокий рыцарь с пылающим факелом. Воин осторожно наклонился к катапульте и поджег загруженный в чашу материал.
Борис высоко поднял руку. На миг взгляд его задержался на Эрне. Он увидел на ее лице невысказанную мольбу и усмехнулся женскому безрассудству. С тех пор как она капитулировала во время маскарада, он находил ее все менее интересной. Как бы она ни пыталась его очаровать, теперь ее обаяние было бессильным. Он знал, что она наконец-то подчинилась его воле. Больше его не интересовало ничего.
Император свирепо взмахнул рукой. Повинуясь этому жесту, рычаги катапульт взметнулись вверх и метнули в воздух пылающие ракеты. Гости Бориса бросились к краю стены, завороженно наблюдая за тем, как десятки горящих снарядов обрушиваются на Карробург. Подобно огненному дождю, зажигательные снаряды падали вниз, взрываясь маленькими столбами пламени в моменты столкновения с улицами и крышами. Деревянные крыши и солома загорелись, огонь быстро распространился по полупустым кварталам. Снова и снова сыпались зажигательные снаряды. Колокола в храмах звенели уже не медленными нотами панихиды, а быстрым тревожным гулом. Жители Карробурга выбежали на улицы из заколоченных домов и полуразрушенных лачуг. Обезумевшие толпы устремились к реке, таща ведра, кувшины, горшки — все, в чем можно было принести воду, чтобы противостоять пламени.