Обман (ЛП), стр. 37

Все еще никакого ответа. Воздух загустел, такой плотный, что мог бы раздавить валун.

К сожалению, складывание полотенца не заняло много времени. Поэтому затем я разгладила складки, словно могла внести хоть какой-то порядок в этот момент.

— Я не привыкла к тому, что люди не знают, где я нахожусь, в любое время суток. — Мои выдохи становились тяжелыми, отягощенными тишиной. — Но мне это нравится.

Многократно я проводила ладонями по ткани.

— Впрочем, не за этим я сюда пришла. — В окно ворвался ветерок, взлохматив кончики моих волос. — В любом случае, надеюсь, я тебя не потревожила.

Тишина сохранялась. Он не уступал.

Я никогда прежде не осознавала свое присутствие рядом с кем-то так остро. Не столько расстояние, разделяющее нас, сколько количество шагов, которое потребовалось бы, чтобы его сократить.

Я никогда прежде не была так наедине с мужчиной.

Я прижала ладони к ткани. Медленно я толкнула ее по столешнице, подальше от края.

— Я тебя потревожила?

— Еще как, — пробормотал шут позади меня. — Ты делаешь все, чтобы не дать мне уснуть, сладость.

Мой желудок опустился в колени. Его ответ коснулся моего позвоночника, словно перышко. Это не просто сократило дистанцию, это стерло ее вовсе.

Продолжать стоять к нему спиной означало бы признать себя трусихой. Я повернулась на каблуках, мои глаза снова встретились с его.

Он не сдвинулся с места. Ему и не нужно было.

Один лишь факт открытия рта шутом проник в меня повсюду.

Его штаны висели неприлично низко, обнажая тени его тазовых костей, которые переходили в пояс. Его грудные мышцы вздымались и опадали, плоть была гладкой, словно мрамор. А с этим полуприкрытым выражением глаз и взъерошенными волосами он выглядел таким же помятым, как одеяло — изнасилованным, словно только что покинул спальню любовника.

Я не давала ему уснуть, сказал он. Эта мысль не должна была бодрить меня, но это было именно так.

Может, я и была неопытна, но я не была наивна после того, как провела время в Весне. Я знала, что он имел в виду.

Но я также знала свое место. И хотя я не могла контролировать бешеный стук своего пульса, я могла контролировать все остальное. Поэтому я отказалась подыграть комментарию, попросив его прояснить, что он имел в виду, чтобы не давать понять, что это имеет значение.

Вместо этого я вздернула подбородок, как и подобает королевской особе.

— Я хотела пить.

Я ожидала озорства или насмешки, какой-то формы дополнительных поддразниваний. Однако Поэт продолжал смотреть на меня с невозмутимым лицом, выглядя совсем не забавляющимся.

Затем я вспомнила о ночной сорочке. Несмотря на темноту, воронка света, пробивающаяся сквозь окно, освещала все важное, прежде всего прозрачность наряда. Ткань была немногим больше, чем ярды пленки, ее прозрачные складки подчеркивали округлости моей груди и прямые линии бедер.

Один рукав сполз с плеча, обнажая кожу. Хуже того, вырез был глубже, чем когда-либо видел любой мужчина, кроме врача.

Мои распущенные волосы ниспадали вокруг меня. Несомненно, рыжий цвет должен был прорываться сквозь мрак, как и мои веснушки, потому что они всегда это делали. Мне не нужно было зеркало, чтобы догадаться об этом.

Мои соски проступали сквозь сорочку, заостренные кончики были заметны. Жар обжег мои щеки, и я скрестила руки на груди, но было слишком поздно.

Полночь позолотила кухню и прочертила линии на лице Поэта. Он, безусловно, видел мужчин и женщин, одетых в меньшее, но его взгляд блуждал от сорочки к моим волосам. На самом деле, он наблюдал за мной так же, как и перед ужином, за исключением того, что его глаза были на дюжину оттенков глубже.

Его пальцы оставались прикованными к столешнице, словно кто-то прикрутил их болтами. Из-за этого ленты, обвивающие его запястье, натянулись, рискуя порваться.

Если бы я сохранила свою собственную ленту, возможно, я все еще была бы одной из его целей. Непрошеная часть меня хотела развязать один из этих браслетов, заявить на него свои права, застать его врасплох.

Никто не пометит меня, если только я сама этого не захочу.

Что-то, должно быть, отразилось на моем лице, потому что Поэт сдвинулся с места. С нарочитой медлительностью шут отпустил столешницу и зашагал ко мне, словно пантера.

Предчувствие и ожидание охватили меня. Мои ягодицы вжались в выступ, когда он подошел.

Замерев в нескольких дюймах от меня, Поэт склонил голову вниз. Его вдохи и мои выдохи усилились в этой комнате. Если бы я попросила, он отошел бы в сторону и позволил мне пройти. Но слова испарились из моего сознания, и всякая праведная склонность, с которой меня воспитали, покинула мой разум.

Не сводя с меня глаз, Поэт протянул руку мимо моего плеча. Раздался характерный скрежет керамики, нарушивший тишину, и он лишь на мгновение отвел взгляд, чтобы сосредоточиться на чем-то, и это движение сделало его профиль резко очерченным.

Послышались всплески. Затем его взгляд снова нашел меня, и он поднял чашку между нами, предлагая ее. Рассеянно я взяла сосуд, сжимая его, пока Поэт не стукнул своей чашкой о мою в притворном тосте.

— Нуждаешься в чем-то, чтобы увлажнить язык? — поинтересовался он, затем понизил голос до едва слышного шепота. — Как и я.

Мое горло дернулось. Неделю назад я бы приказала ему следить за своим языком в моем присутствии. Но сейчас комментарий шута просочился под сорочку и разжег кровь, бурлящую в моей системе.

Было правдой, что мужчины не замечали меня — не так. Как принцессу, придворные и дворяне рассматривали меня с интересом амбициозного и практического толка. Технически, я была самой желанной и королевской партией, которую мог сделать любой джентльмен. Вот как смотрел на меня двор.

Как на нечто, что нужно достичь. Как на путь к суверенитету.

Но мужчины не смотрели на меня так, как это делал Поэт. Как будто я была не «что-то», а «кто-то». Кто-то с изгибами и губами, со словами и желаниями.

Никогда прежде мужчина не заставлял меня так остро осознавать форму моего рта или тяжесть моей груди, которая тяжело и упруго висела под сорочкой. Никогда прежде мужчина не пожирал меня так явно, как если бы я была кем-то, кого хочется жаждать, кого хочется поглотить. Никогда прежде мужчина не заставлял меня чувствовать себя желанной, сверх всякой меры приличия.

С того самого момента, как я вошла и увидела его, мне следовало прикрыться, следовало сохранить остатки своей скромности. Однако бунтарская потребность закружилась во мне. Она переплелась с моими бедрами, расплавленное ощущение затопило интимную щель между моими ногами.

Многие из его поклонниц мечтали оказаться запертыми с ним в темноте. Многие позавидовали бы возможности поймать его взгляд, завладеть его безраздельным вниманием.

Взгляд Поэта слился с моим. Вместе мы поднесли чашки к губам и выпили. Вода хлынула мне в горло, и шея Поэта запульсировала, совмещенные звуки хлынули мне в уши.

Те зрачки блеснули на меня поверх края, а затем опустились к моему рту, когда мы опустили чашки. Влага покрыла мои губы. По своей собственной воле мой язык слизнул капли в уголках, жест, который проследили его глаза.

Грудь Поэта вздымалась, его живот дергался.

— Ты насытилась? — прошептал он. — Или хочешь еще?

Столько всего происходило под сорочкой. Жидкость капала в углубление между моих бедер, мой пульс колотился, как необузданный зверь, а мой взгляд блуждал по его слегка приоткрытому рту. Те мягкие изгибы блестели, так близко, так по-дьявольски.

Так неправильно.

С утонченным достоинством, которое я могла приписать только годам тренировок, я поставила чашку на столешницу, содержимое было наполовину полно. Затем я придала своему лицу невозмутимое выражение и кивнула ему:

— Принцесса знает свои пределы.

Поэт впитал эти слова, прокрутил их, затем склонил голову. Мы двигались в тандеме, я проскользнула мимо него, а он отошел в сторону. Но когда я покинула кухню, его затянувшееся молчание скользнуло по моему позвоночнику, словно пальцы.