Обман (ЛП), стр. 36

Женщина сбросила еще одну горсть ягод в свою корзину.

— Я знаю этого мерзавца с пеленок. Поэт — высокомерен, тщеславен как никто, и у него больше любовниц, чем мать хотела бы сосчитать, но у него также сильное сердце. Он боготворит своего сына, он отсечет себе конечности, чтобы уберечь этого ребенка, и он сокрушит любого, кто встанет на его пути. В этом он осторожен, всегда был таким.

— Если бы он тебя ненавидел, он бы быстренько тебя заштопал. Затем перекинул бы тебя через плечо, как мешок с ячменем, и потащил бы обратно ко двору, независимо от того, который час и сколько бы это заняло, только чтобы ты не пробыла здесь достаточно долго и не заметила Нику. — Она сделала эффектную паузу. — Но он оставил тебя здесь. Он рассказал тебе о своем побеге, и ты сама увидела этого мальца.

Поэт официально представил меня Нику вчера, после нашего разговора. Нику стал называть меня Колючим Кустом.

— Этот карапуз может выжать все соки своими объятиями из незнакомцев, — призналась Джинни. — Он может перечислить каждую траву в этих краях, но спроси его, где их найти, и он не поймет, о чем ты говоришь. Спроси его, где север, и он укажет на твои ноги. Спроси его, где я сплю, и он не сможет тебе ответить, не посмотрев на шнуры на потолке. Поэт доверяет тебе это знание. Даже уважает тебя.

Она откинулась назад в задумчивости.

— Посмотри на себя: собираешь со мной ягоды в грязи, говоришь, что я могу называть тебя по имени. — Ее взгляд испытующе вонзился в мой. — Ты королевская особа, которая мыслит иначе о людях. Я права?

Поняв, о чем она на самом деле спрашивает, я кивнула.

Она кивнула в ответ.

— И не думай, что я верю в эту чушь про тебя и Поэта. Вы терпите друг друга, говоришь? Есть такие искры, которые разрывают людей на части, а есть такие, которые притягивают людей друг к другу, как мотыльков к пламени, как бы они ни пытались этому помешать. У него сексуальные прихоти сатира, он рожден с языком, чтобы приправлять специями пироги и раздвигать ноги, но эти вещи никогда не удерживали его внимание так долго. Отрицание этого не принесет пользы ни одному из вас, так что будь осторожна.

Я отвернулась к кустам и сосредоточилась на своей задаче. Было бы грубо поправлять ее, поэтому я не стала утруждаться.

Мы работали до тех пор, пока сумерки не окрасили деревья в серо-голубой свет. Поэт и Нику, должно быть, вернулись когда-то до этого, а мы и не заметили, потому что их голоса донеслись из кухни, когда мы вошли. Ребенок сидел на столешнице и радостно хлопал в ладоши, пока его отец жонглировал нектаринами вокруг своей головы.

Джинни просияла, нежность разгладила морщины на ее лице. Она громко вытерла руки.

— Ну вот. Теперь я знаю, почему мои нектарины всегда в синяках.

Затем Нику увидел меня и радостно взвизгнул:

— Колючий Куст!

На что Поэт резко обернулся, и на его губах, без сомнения, уже была готова критика. Но затем он замер, и его глаза скользнули по моей фигуре. Унижение ошпарило мою плоть. Кусочки земли забились мне под ногти, грязь и ягодные пятна покрывали платье, которое я одолжила, а пот блестел на коже под сползшим вырезом — верхние застежки расстегнулись.

К тому же, мои волосы свободно спадали вниз. К этому времени они, должно быть, напоминали живую изгородь. Локоны рассыпались по плечам неопрятными рыжими зарослями, пряди спутались и сбились в комки.

Если бы кто-нибудь при дворе увидел меня в таком виде, мне бы всю жизнь это припоминали. Позор клеймил бы меня до конца моих дней в Весне.

Поэт был одет в кожаные штаны и жилет, который облегал его фигуру, жилет без рукавов выставлял напоказ бицепсы, которые можно было бы высечь из камня. По сравнению с ним я выглядела как ходячая катастрофа.

И все же, вместо того чтобы торжествующе ухмыльнуться, отпустить язвительный комментарий по поводу моей внешности, а затем шантажировать меня этим откровенным моментом, шут просто смотрел. Фрукт так и остался лежать в его руке, забытый. Эти зеленые радужки скользили по моему лицу, проходя по волосам так, словно он никогда прежде не видел этого цвета.

Мой живот перевернулся. Трепещущее ощущение пронеслось по телу.

Пока мы разглядывали друг друга из разных концов коттеджа, температура, казалось, поднялась — то ли от камина, то ли от кипящего внутри котла.

Пожилое горло прочистилось. Этот звук прорезал наш транс. Но даже так, лицо Джинни сморщилось от веселья.

Мы сидели за столом, ароматы говядины, моркови и лаврового листа пропитывали кухню. Поэт и Джинни бдительно следили за тем, чтобы каждый предмет — от вилок до салфеток — лежал на одних и тех же местах, как бы часто ими ни пользовались, чтобы несоответствия не сбивали Нику с толку.

Я была внимательна и делала то же самое, за что удостоилась нескольких непонятных взглядов от его отца.

Во время трапезы каждый член семьи пытался доминировать в разговоре, затопляя кухню байками, остротами и историями. В какой-то момент Джинни сказала мне:

— Мой Поэт не всегда был таким хитрым. В первый раз, когда он практиковал сальто…

Поэт закрыл лицо ладонью в глубоком отчаянии.

— Разве мы только что не говорили об этом? Я же просил тебя прекратить с этой проклятой историей.

Это только подогрело мое любопытство.

— Что случилось?

Но на середине рассказа Поэт перегнулся через стол.

— С меня хватит.

Он с размахом бросил салфетку и попытался зажать Джинни рот рукой. Это вылилось в шуточную борьбу, кучу кудахтанья с ее стороны и смех со стороны Нику.

Я улыбнулась, наблюдая за их перепалкой. Удовлетворение окутало меня, как шаль, в сочетании с завистливой болью, с которой я не могла смириться.

К тушеному мясу подали запеченную вишню. Я поднесла дымящуюся ягоду ко рту, положила ее на язык и прикусила. Сладость и терпкость смешались на моем нёбе.

Пока я жевала, я чувствовала его внимание как нечто осязаемое, таинственное. Оно было приковано к движениям моей челюсти, к мышцам моего горла, когда я глотала, и к тому, как я прижимала салфетку к губам.

Я унесла воспоминание об этом взгляде в постель, и оно поселилось в моих мыслях до глубокой ночи. Несколько часов спустя я проснулась от неприятной сухости во рту. Сонная, но страдающая от жажды, я вышла из комнаты на кухню, шаркая ногами как можно тише.

Было слишком темно, чтобы разглядеть гостиную, где спали Поэт и его сын. Тем не менее, одинокий луч лунного света пронзил маленькое окно на кухне. Этого было достаточно, чтобы найти дорогу. Ранее я видела кувшин с водой на столешнице, но рыскание среди банок с вареньем и емкостей с мукой не увенчалось успехом.

— Ищешь что-то, Принцесса? — поинтересовался вкрадчивый голос.

Бриар

Я резко развернулась, вздох застрял у меня в горле.

Поэт находился на противоположной стороне кухни, его фигура была облачена в свободные штаны — и больше ни во что. Бездельничая в этом полосе цвета индиго, шут прислонился к столешнице, охватив руками края с обеих сторон.

Мои глаза опустились к напряженным соскам, выступающим на его груди, затем метнулись к дорожке волос, спускающейся к пупку, прежде чем я успела взять себя в руки и отвести взгляд.

— Прости, — пробормотала я, мой голос дрожал, как чайная чашка на блюдце. — Я не знала, что кто-то не спит.

Он не ответил, продолжая смотреть на меня. Краем глаза я видела, как его торс сокращается при каждом вдохе, вздымаясь и опадая.

Я обвела взглядом полки, шкаф, посуду — любое место, где мой взгляд мог бы безопасно остановиться. Стресс подступал к кончикам пальцев. Беспокойная, я отвернулась от него и схватила ближайший предмет, до которого могла дотянуться — кухонное полотенце, которое начала сворачивать.

— Я не могла уснуть, — сказала я, стараясь сохранить голос ровным, удержать слова, прежде чем они соскользнут и перевернутся.