Обман (ЛП), стр. 31

Шут также предупредил меня не приводить за ним спасательный отряд. Эта просьба сбила меня с толку. Однако, при мысли о том ребенке, у меня в животе зашевелилась догадка.

Мальчик.

Этот коттедж.

Спрятанный в глуши.

Старуха и ребенок едва ли подходили на роль спутников наемника.

Параноидальные мысли о том, что я стала пленницей, отступили, как и вероятность того, что они используют меня в качестве разменной монеты для какой-нибудь гнусной цели. Если бы кто-то из них хотел причинить мне боль, они бы уже это сделали.

Мой плащ висел на крючке на стене, а приглушенные разговоры продолжали доноситься. Запах овощей пощекотал ноздри, увлажняя нёбо и вызывая посасывание в желудке.

Я подвинулась на матрасе и поморщилась от ноющей боли в бедре. Приподняв одеяло, я обнаружила испачканную кровью ткань, обернутую вокруг ноги. Пожилая женщина была добра, позаботившись о ране.

Дверь спальни скрипнула. Мои плечи напряглись, когда створка медленно приоткрылась.

В щель просунулся вздернутый нос, за ним последовала пара коротких пальчиков, сжимающих дерево, а затем внутрь заглянула голова мальчика-фейри. У него были овальные уши, широкий рот, болячка на запястье — запястье, обвязанное алой лентой, — и те же клеверные радужки, что и у Поэта.

Мы уставились друг на друга. Его взгляд прыгал по мне, его глаза затмевали большую часть его лица. Как только он заметил, что я не сплю, он бросился ко мне, и его голос зазвенел, как колокольчик.

— Ты — Лето у меня в кармашке, А Зима все спит и спит, Весна спряталась в рубашке, Ну а Осень лишь хандрит…

Слова были сущим бредом. Как бы то ни было, его мелодичный тенор соперничал с тенором Элиота. Но если менестрель напевал, словно скрипка, то этот ребенок пел, словно флейта.

Он закончил поклоном — окончательное подтверждение его происхождения и того, кто его отец.

Это движение вывело меня из ступора. Я улыбнулась и захлопала в ладоши.

Обрадованный, мальчик расплылся в широкой и очаровательной улыбке.

— Где мои обнимашки? — спросил он. — Можно мне обнимашки?

Не дожидаясь ответа, он бросился на меня. Я ахнула, нерешительно обвив его руками.

— Ну-ну. Потише, — сказала я, неловко похлопывая его.

Озадаченная, я отстранилась и склонила голову. Он сделал то же самое. Какую дерзкую просьбу он высказал, мило, но с голодными нотками в голосе. Даже от столь юного создания подобное неистовое дружелюбие казалось чем-то из ряда вон выходящим.

Прошлые замечания Поэта в защиту прирожденных душ нахлынули на меня. Зародилась тревога, затвердевая внутри. Я не могла преувеличивать. Вдобавок к его фантастическим чертам лица, если бы ребенок вел себя так на публике, он привлек бы внимание людей, как красный флаг. В результате они могли бы присмотреться поближе.

Что-то в том, что я сделала или сказала, казалось, укротило мальчика. Он ослабил хватку на моей одежде, но не отодвинулся. Вместо этого он выжидающе моргнул.

— Может, ты и заслужил объятия, а вот я — нет, — сказала я. — И что мы будем с этим делать?

Мальчик задумался. Я ободряюще кивнула ему.

Рука с покрытыми темным лаком ногтями толкнула дверь. Поэт вошел внутрь, его глаза скользнули по нам и остановились на ребенке.

Мгновенно шут преобразился. Выражение его лица говорило о такой нежности, какой я от него никогда не видела.

Вместо того чтобы познакомить нас, он дернул мальчика за ухо.

— Джинни ждет тебя. Она просила принести ей шаль из ее комнаты, помнишь? — Он приложил ладонь ко рту и заговорщически произнес: — Иди по желтым ленточкам. Давай, живо, и тогда она разрешит тебе посидеть у окна. Дождь ждет свою аудиторию.

Хихиканье вырвалось у ребенка. Он вприпрыжку побежал прочь, хохоча, когда Поэт по пути шлепнул его по маленькому заду.

Шторм колотил кулаками по коттеджу, потоки воды бились в оконные стекла, словно отчаянно пытаясь проникнуть внутрь. Я поправила одеяло на ногах, чувствуя себя при этом до нелепости по-королевски.

Поэт небрежно прислонился плечом к косяку. Его ясные глаза рисовали меня, путешествуя от прядей, торчащих как солома из моей растрепанной косы, до помятого платья цвета красного дерева, висящего на мне как мешок. Я стойко переносила его внимание, сопротивляясь желанию привести в порядок то, что осталось от моих заплетенных локонов, как будто ухоженный вид мог поручиться за мою надежность. Тем не менее, я чувствовала его пристальный взгляд, его текстура напоминала зубчатый нож, приставленный к моему горлу.

В его понимании только один человек в этой комнате представлял угрозу. И это был не он.

К какому бы выводу он ни пришел, шут оставил его при себе. Не отводя взгляда, он выпрямился — и закрыл дверь.

Петли щелкнули. Этот звук болезненно отозвался между моими лопатками.

Поэт вошел внутрь, придвинул стул к кровати и сел. На нем были свободные штаны и чистая рубашка с развязанными завязками. Глубокий V-образный вырез открывал его ключицы и гладкие мышцы, спускающиеся по торсу, его пресс был сложен как кирпичи.

Жар пополз вверх по моим бедрам, непрошеный и нежеланный. Я заерзала на матрасе, захлестнутая шоком, унижением и стыдом. Поскольку я уже видела его обнаженную грудь на пиру, реакция моего тела была загадкой, с которой я не знала, что делать.

Черные нити подводили нижние веки Поэта. Если не считать этого и его накрашенных ногтей, простота его внешнего вида выбивала меня из колеи.

Его лицо без красок. Скромная одежда, лишенная украшений или изысков. Этот проблеск кожи и сухожилий.

Видеть шута таким казалось интимным, особенно в небольшой комнате, где больше никого не было. Расслабленно сидя в скромном наряде, он все равно умудрялся выглядеть внушительно, но как-то непривычно.

У меня возникло страннейшее желание сделать его еще менее узнаваемым, размазать черноту под его глазами, превратить ее в изъян. Дело было не в том, чтобы сделать его менее безупречным. Нет, скорее в том, чтобы растрепать его еще больше и посмотреть, как бы это выглядело.

Мои глаза метнулись в сторону. Это все из-за вчерашнего нападения. Должно быть, именно оно вызывает этот совершенно неуместный переворот внутри меня.

Когда я снова повернулась к нему, моя спина выпрямилась.

Вот так. Достоинство сохранено.

Поэт поднял то, что, как я не замечала, он держал в руках — хлебную миску с супом-пюре, аромат моркови поднимался от сливочной жидкости.

Интересно, откуда взялась мука. Если из замка, то это не весеннее зерно. Оно из Осени, так как Базил и Фатима ожидали лучшего, а лучшее поставляли мельницы Осени. Я смогу определить по вкусу.

Поэт подул на суп и протянул полную ложку.

— Откройте пошире, Ваше Высочество. Обещаю, он не отравлен. — Но когда я ничего не ответила, он добавил: — Да бросьте, не нужно хмуриться. Не так уж часто удается чудом избежать попытки линикса разорвать вас на куски.

Я взяла миску и ложку.

— Я могу поесть сама.

— Сделай одолжение. Я слишком красив для неблагодарной работы.

— Я не это имела в виду… — Спасая то, что осталось от моих манер, я поставила миску на колени. — Гнаться за тобой в лес было глупым порывом. Я сама напросилась на неприятности, так что спасибо, что позаботился обо мне. Суп пахнет великолепно.

— Я его приготовил.

Я опешила.

— Ты?

— Я нарезал морковь. Спешу сообщить, это важнейшая задача, — стал защищаться он. — Справедливости ради, это я должен быть благодарен. Ты была бы в безопасности, если бы послушала меня и убежала, и хотя я бы хотел, чтобы ты так и поступила, приятно оставаться живым. Благодаря тебе я цел, и моя ш… — Он замолчал. — Должна знать, я был не в восторге от перспективы того, что мое прекрасное лицо оторвут. Кстати, супу не пойдет на пользу, если он так и останется в миске.

Поэт владел несколькими видами остроумия. Я начинала распознавать разницу между ними. В зависимости от изгиба губ и глубины голоса он использовал этот язык для развлечения, соблазнения, принуждения или уничтожения.