Обман (ЛП), стр. 29

— Давайте без преувеличений.

— Напомнило мне время, когда тебе было шесть.

Я застонал. Она обожала рассказывать эту проклятую историю.

— Мы только что вернулись с фестиваля, — вспоминала Джинни. — Ты и твоя одержимость закатными карнавалами, ты всегда наблюдал за шутами, твое маленькое личико светилось от благоговения.

— Не всегда, — напомнил я ей.

Закатные карнавалы могли быть пышными, загадочными, таинственными. Они могли быть суровыми и прекрасными — мрачно-завораживающими. Но у них была и своя порочная сторона, ужасающие детали, скрытые под толстыми слоями помпы и блеска. Не требовалось много усилий, чтобы заметить это, если человек, блядь, открывал глаза и присматривался повнимательнее. Увы, большинство людей этого не делали.

— Да, конечно, — согласилась Джинни. — Но в тот день, когда мы вернулись домой, ты часами подражал этим шутам, кружась от камня к камню в траве. И когда ты упал…

— Я споткнулся.

— …и содрал кожу до мяса, я никогда не видела ничего подобного, когда прикладывала мокрую тряпку к твоим коленям. Ты орал как резаный.

Мой локоть ударился о стол, когда я указал на нее пальцем:

— Этого никогда не было.

— Давай-давай. Отрицай.

— Я меняю тему. Приношу извинения за опоздание.

— Ты достаточно умен, чтобы понимать, что и я достаточно умна. Ты напугал нас, но не извиняйся. Единственная причина, по которой ты мог бы задержаться — это если бы ты был ранен или подозревал, что за тобой следят.

Я взглянул на сына. Чувство вины рассекло мои ребра — если и бывает перманентная эмоция, то это она.

— Утром я попрошу прощения у Нику.

Отложив рубашку и нитку на стол, Джинни взяла меня за руку.

— Послушай меня. То, что произошло, было вне твоего контроля. Ты бы скорее сразился с армией линиксов, лишь бы быть здесь.

Эту историю при дворе не знал никто. У меня был сын, сияющий сын, ради которого я с готовностью положил бы голову на плаху. Его мать, черноволосая бестия, пересекала лес полевых цветов со своей кочевой семьей, когда мы встретились.

Уйдя из лагеря на том роковом рассвете, она нашла меня, когда я тренировал стойки на руках на поваленном стволе дерева. Я был с обнаженным торсом и имел весьма недурную фигуру для семнадцати лет. Именно поэтому эта бестия — как она хвасталась, восемнадцатилетняя — осталась посмотреть.

А затем она осталась и для большего, после того как мы неловко преодолели этап знакомства. Мы бросили друг другу вызов в соревновании на балансирование на этом самом бревне. К концу состязания я проиграл. Она сжульничала, задрав юбку и пожирая меня взглядом так жадно, так самодовольно, что я понял, к чему все идет.

Естественно, моя эрекция была с ней солидарна. В этом духе я обнаружил, что изо всех сил цепляюсь за бревно, в то время как женщина оседлала мой член и скакала на мне, пока мои глаза не закатились к затылку моей безмозглой головы.

Потом она проводила меня до дома, втянула мой рот в еще один поцелуй и больше не вернулась. Однако она оказалась достаточно вежливой, чтобы оставить мне знак своей благодарности на пороге дома Джинни девять месяцев спустя. О, ирония истории, повторяющей саму себя.

Эти зеленые радужки доказывали, что младенец — мой. Он еще не знал меня, но он булькающе рассмеялся и протянул пухлые ручки, требуя, чтобы его взяли на руки. С этого момента малыш владел мной.

Он издал еще один звук, что-то вроде «никуууууу» для моих ушей, так я его и назвал. Мне нравилась мысль о том, что мой сын назвал себя сам.

В самом начале было легко упустить знаки, ведь младенцы делают непонятные вещи и плачут каждый день. Они могли быть такими же капризными и суетливыми, каким был Нику. Однако его внешность — непропорциональные черты лица, словно сошедшие со страниц сказки — сразу заставила меня задуматься. Он мог бы сойти за фейри с его широкой улыбкой, с тем, как его большие глаза выделялись на лице, а нос был крошечным. Я игнорировал эти знаки, слишком встревоженный, чтобы поступать иначе.

Но лишь когда Нику приблизился к своему второму году, я заметил кое-что необычное в его поведении. У моего сына было гигантское сердце. Но я не понимал, насколько оно гигантское, пока мы не прошли мимо разносчика на дороге, к которому Нику бросился со всех ног. Он вцепился в ногу потрясенного мужчины и спросил, не хочет ли незнакомец пойти с нами домой поужинать и стать вечными друзьями.

Именно так Тамбл присоединился к нашей семье. Я купил зверька, чтобы отвлечь Нику, чтобы оторвать его от конечности мужчины.

Я цеплялся за теорию. Жизнь вдали от деревень делала моего сына жадным до внимания, каким был и я в детстве. Как таковые, Тамбл и мой сын стали неразлучны. Поскольку Нику был изолирован и огражден от других детей, Тамбл дал ему ту дружбу, которой он был лишен.

В любом случае, Нику был примерно таким же застенчивым, как и его отец. На одном полуночном фестивале он как-то ускользнул из моего поля зрения, чтобы поздороваться с незнакомцем и без разрешения забраться к нему на колени. В таких мистических местах, где изобиловала театральность, ему удавалось сливаться с толпой и избегать подозрений, а его социальная агрессия списывалась на его возраст — до поры до времени. Потому что его лицо давало проницательным людям повод присмотреться дважды.

Я мог бы предсказать, что он перерастет свою возбудимость, если бы не знал своего сына вдоль и поперек. Мое нутро начало чувствовать, что это навсегда.

Мы с Джинни внимательно наблюдали за ним. По мере того, как он становился все более крайним — случайные монологи и изобретательные, вымышленные тирады, превосходящие его годы, и полная преданность любому, кто пересекался с нами между деревушками и городами, — наши опасения укоренились.

Кто мог поручиться, что однажды Нику не споткнется и не упадет не в те руки?

Мы перестали брать его на прогулки. Это гарантировало, что местные жители полностью о нем забудут, как это бывает с людьми, когда они поглощены собственными демонами и восторгами.

Начался второй акт. Нику не только обрушивал свое дружелюбие на каждого встречного, но и легко терялся и не мог отличить свою спальню от кухни. Любые пространства, расстояния и направления ставили его в тупик.

Начался третий и последний акт, незадолго до его третьего дня рождения. Я попросил его принести ведро для Джинни, он исчез во дворе коттеджа, а затем вернулся с одной из наших кур.

— Вот, — сказал он, протягивая птицу опешившей Джинни.

Эта сцена сковала меня ужасом. Потребуется еще дюжина подобных случаев, чтобы быть уверенным, но я уже знал. В нетерпимых глазах Темных Сезонов мой сын обладал отклонением в разуме.

В то время мы не могли позволить себе врача, не говоря уже о том, чтобы доверить ему осмотреть Нику в тайне. Сдача такой скрытой добычи Короне приносила вознаграждение.

Отчаянно нуждаясь в ответах, я путешествовал по соседним деревням, чтобы заводить гипотетические, случайные разговоры с любым, кто владел искусством исцеления. Притворяясь беспечным, я выуживал из них информацию, но оставался с пустыми руками. Я не мог определить, что вызвало состояние моего сына, как это называется и что с этим делать.

Была такая поговорка: «Держи своих врагов ближе».

Через месяц после инцидента с курицей судьба бросила меня на путь монархии, когда я записался на акробатическое соревнование на полуночном фестивале. Рыцарь Весны посмотрел это зрелище и доложил обо мне Базилу и Фатиме, которые, в свою очередь, вызвали меня выступить перед ними. За несколько дней я стал новым Придворным Шутом.

Я балансировал между двумя мирами: публичным и тайным.

Если бы мои монархи узнали о Нику, он стал бы их законной собственностью. Поэтому я проводил свои дни, заботясь о том, чтобы этого никогда не случилось: ослеплял двор, втирался к ним в доверие и в их постели, и зарабатывал небольшое состояние. Моя нестабильная работа кормила и одевала мою семью. Я навещал их каждую неделю и обеспечивал Джинни припасами.