Обман (ЛП), стр. 100

Эта пышная атмосфера могла бы показаться сценой из мрачной красивой сказки, если бы не жуткие вещи, творившиеся в другой части карнавала. Неподалеку свиньи гоняли мальчишку по загону. Он визжал, словно они были чудовищами — возможно, потому что именно их он в них и видел.

В другом кругу две коренастые женщины с чертами лица, похожими на Нику, расцарапывали друг друга, а гуляки восторженно вопили.

Сгорбившись в колодках, старик выглядел озадаченным происходящим вокруг, пока служители крутили рукояти, готовясь запустить в него яйцами. Эти сцены делали мое собственное унижение незначительным. Толпа расступалась, когда я проходила мимо. Одни смотрели на меня с сочувствием, потому что я все еще была королевской особой. Другие вели себя более жестоко, осыпая меня неодобрительными взглядами.

И он. В сопровождении стражника Поэт появился с противоположной стороны толпы. К моему удивлению, ссадины на его лице поблекли — вероятно, не без помощи Джинни. Однако синяк, рваные раны на шее и разрез на лбу остались, а багровые линии уже подсохли.

Все же эти отметины не оскорбляли Поэта так сильно, как другие детали. Он поднял глаза к небу и надулся. И я поняла почему. Они нарядили его в традиционный шутовской костюм, включая темные гетры до колен, чулки и пеструю куртку. На вырезе и запястьях висели лоскуты, а его колпак с бубенцами звенел при каждом шаге.

Лишь две детали выдавали его истинные предпочтения. Одна черная слеза свисала из-под левого глаза, а ногти отливали чернотой.

Весна нашла способ публично нас высмеять. Базил и Фатима изменили правила в угоду себе, назначив не одного, а нескольких Праздничных Дураков. Как это по-королевски с их стороны.

Поэт встретился со мной взглядом и подмигнул. Я выдавила из себя улыбку.

Король и королева произнесли вступительную речь и вскинули руки.

— Пусть гуляния начнутся!

Затрубили рога, и толпа разразилась криками. С этого момента мы с Поэтом принадлежали карнавалу, любому посетителю, который был в настроении командовать или издеваться над нами. Поскольку мы были в опале, в основном происходило второе.

Это продолжалось и продолжалось. Люди останавливались и приказывали нам принести выпивку или показать фокусы. Они завязали глаза ему и мне, а затем заставили охотиться друг за другом, пока толпа сбивала нас с толку — или, по крайней мере, меня. Поэт же находил меня гораздо быстрее, чем хотелось бы толпе.

Они привязали мою правую ногу к его левой, заставляя нас ходить как одно целое в течение часа. Я была не такой грациозной, как шут.

Он рычал на любого, кто пытался приблизиться ко мне, и его свирепое выражение заставляло многих зевак отступать. Хотя не всех. Одна графиня потребовала, чтобы я танцевала на низко натянутом канате, уворачиваясь от посоха, который она вручила Поэту, ожидая, что он будет тыкать им в меня. Когда он проигнорировал палку, знатная дама сама ткнула меня в бок.

Я покачнулась и упала с каната.

Поэт подхватил меня, а затем вырвал посох из рук графини. Его мертвая хватка намекала на то, что он мог бы подсечь ее ноги и отправить женщину приземлиться на задницу. Вместо этого он вращал жезл из руки в руку, крутил его вокруг плеч и вертел вокруг шеи, и все это в головокружительном вихре, который мог стать смертельным в любую минуту, если бы он использовал посох как оружие.

С гадючьей быстротой Поэт метнул предмет обратно в графиню. Инстинктивно испуганная женщина отпрянула назад, едва успев поймать его.

— Осторожнее, милая, — предостерег шут, его голос был низким и смертоносным. — Держи свою трость ближе, а то кто-нибудь может ее отобрать.

Женщина побагровела от унижения, а эта сцена вызвала у зрителей смесь восхищенных и неловких смешков. Трио артистов хмыкнуло от гордости. Несмотря на проступки Поэта, труппа не желала видеть своего уважаемого лидера и наставника униженным до такой степени.

Мне не нужно было читать яростные мысли Поэта. Его выступление было безмолвным предупреждением.

Что бы они ни заставляли нас делать, мы не сломаемся.

Будьте осторожны, потому что, если он захочет, он может перевернуть любую шутку с ног на голову. Это обернется против виновника и сделает этого человека посмешищем. Отрицать это они могли сколько угодно, но этот человек мог ослепить и унизить их, если бы только захотел.

Его смертоносный взгляд говорил еще об одном. Тронь принцессу, и я насажу тебя на кол.

Мой собственный решительный оскал говорил нечто похожее. Тронь шута, и я сокрушу тебя.

Мать держалась в стороне, как я и просила. Она протестовала, но уступила, согласившись оставаться в своем павильоне и общаться с гостями. Причина крылась в чем-то большем, чем притворство раскаявшейся и дисциплинарной королевы. Я не хотела, чтобы она видела, как надо мной издеваются, пусть даже под тонкой личиной праздника.

Я сделала многое, чтобы испортить отношения Осени с Весной. Хотя я не жалела, что сделала это ради Поэта и Нику, эти отношения нужно было восстановить ради блага моей страны. Более того, это было необходимо для будущих масштабных перемен. Это унижение было лишь ступенькой.

Проходили часы, и люди теряли бдительность. Одурманивающие лепестки таяли на их языках, внушая видения и стекленея глазами. Гуляки кружились и извивались под лютни и барабаны.

В своем павильоне раздосадованный Летний Король потребовал нас к себе. Он потребовал стихов от Поэта и приказал мне стоять рядом и слушать. Но как только Поэт начал, король Риз стал игнорировать Поэта и разговаривать с королевой Жизель, громко перекрикивая слова шута.

Остальные присутствующие последовали их примеру. Это была тактика, призванная принизить и унизить. Никто раньше не игнорировал Поэта.

Семерка стояла неподалеку. Фрейя, Квеста, Рианнон и Лизетт хихикали. Как и у большинства, их восхищение Поэтом не угасло окончательно, но поубавилось. Как бы они ни хотели не терять его из Осени, они еще не были готовы простить его.

Как легко можно подняться на вершину популярности, только чтобы так же быстро упасть с пьедестала.

Вейл, Пози и Каденс не находили это смешным. Они бросали злобные взгляды на компанию, включая остальную часть своей клики, которая мгновенно проглотила свое веселье, нахмурившись от изумления. Поддержка дам вызвала у меня благодарную улыбку.

Если пренебрежение Лета беспокоило Поэта, он не показывал этого. Он начал другой стих, сплетая историю, которая превратила меня в воина — мне это даже понравилось — и выставила Летнего Короля в виде фарсового монарха. Монарха, который не мог разглядеть дальше своих заросших усов, чтобы найти свой вялый член, не говоря уже о том, чтобы прочитать мелкий шрифт в Указе о дураках.

Я опустила голову, пытаясь не рассмеяться. Так же поступили и остальные, кто начал обращать внимание.

Поэт закончил под аплодисменты, которые привлекли внимание короля Риза. Лоб монарха сжался, а глаза сузились в скептическом замешательстве.

Я громко захлопала. Мой дерзкий шут покосился на меня и склонил голову.

Никакой уголовный закон не запрещал то, что я собиралась сделать. Существовали социальные кодексы поведения, но мы их уже нарушили. Мы привлекли достаточно внимания — и недостаточно.

Правила были созданы, чтобы их опрокинуть сегодня? Мы подчинимся.

Люди хотят двух дураков? Мы дадим им двух дураков.

Я решительно подошла к Поэту, схватила его лицо в ладони и жадно накрыла его рот своим.

Поэт

Ее прикосновения всегда были неотразимы, как и мои обманы. Однако, если соединить их вместе и бросить в самый разгар гуляний — это уже совершенно иное чудо.

На глазах у всей публики мы бросили двору последний вызов, подкинув им еще одно преступление для пересудов…

В шатре раздались ахи. Я замер, а затем обхватил ее лицо и ответил на этот чертов поцелуй. Мои хищные зубы прикусили ее нижнюю губу, мой бесстыдный рот широко раскрыл ее губы, и мой порочный язык совершил ересь. Он скользнул внутрь и сплелся с ее языком, вкушая сладкую терпкость неповиновения.