Ювелиръ. 1811. Семья (СИ), стр. 45

Я пустил в ход свой образец. Сперва открыл футляр настежь при прямом свете — синева в нем тут же «выцвела». Затем, отступив в тень и повернувшись боком к окну, я на треть приподнял крышку.

В комнате повисла нужная мне тишина. Михаил подался вперед, впиваясь взглядом в таинственную глубину камня. Лицо Николая окаменело, на лице не было пренебрежения. Я захлопнул футляр прежде, чем они успели опомниться. Ожидание и дозированный блеск побеждают логику, если не давать человеку времени на раздумья.

Мы повторили опыт. При боковом свете образец держался молодцом, темно-синяя подкладка добавляла ему необходимой драмы. Николай, правда, заметил подозрительную свежесть крапанов.

Наследники полагали, что учатся не доверять первому впечатлению, я же получил бесплатную консультацию по доработке заказа. Мой вывод был прост: тот, кто демонстрирует предмет, сам выбирает, что именно увидит зритель. Нужно будет проинструктировать Вуте.

На обратном пути Прошка, вооружившись книжицей, фиксировал правки: «Черный бархат — долой, только темно-синий. Крышку — на треть. Солнца избегать. Крапаны — состарить. Оправу — утяжелить».

В мастерской работа закипела с новой силой. Прошка сам вырезал подкладку из обрезков шелка, и срез вышел на диво ровным. Крапаны я прошелся пемзой, добавив в основание каплю черни, теперь металл состарился вновь, еще больше. Поясок оправы я переделал.

Через неделю появился Вуте, за которым я отправил посыльного. Яявился он поздно, кутаясь в дорожный плащ. Спокойствие его было напускным, его выдавали нервные движения пальцев.

Я зажег боковую лампу и продемонстрировал результат. Крышка вверх на мгновение — и тут же вниз. Вуте дернулся. Человек, знающий, что перед ним фальшивка, не должен так реагировать.

— Это не драгоценность, — напомнил я. — Показ секундный, только из ваших рук.

Он слушал меня внимательно. Я еще раз вдолбил главное, если кому-то покажется мало одного взгляда — этот человек уже на крючке. Если он пойдет за футляром — он ваш.

Приняв футляр и мои наработки по дальнейшей работе над самим алмазом, Вуте оставил Варваре запечатанный пакет.

Едва он скрылся, пришло время возвращать долги Роксандре. Я намеренно дистанцировался от процесса, улизнув в поместье, поэтому не видел процесса возврата футляра.

Постепенно ювелирный дом возвращался на свою колею. Я делал наброски и вариации императорского заказа. Обыденная суета. Лето вступало в свои права, насколько оно их имело в петербуржской местности.

Как-то раз ко мне вошел Фигнер, небрежно бросил перчатки на край стола. Я немедленно убрал эскиз для императрицы. Фигнер хочет поговорить, раз он демонстративно привлек внимание.

— За Вуте велось наблюдение, — без обиняков начал он.

— Ваши люди?

— Не только. После встречи за посредником пристроился провожатый, не француз — во всяком случае, не из посольских.

Я жестом указал ему на стул. Опустившись на него, Фигнер продолжил:

— Ниточки ведут в купеческо-иностранные круги, а оттуда — прямиком к старым эмигрантским фамилиям. В том же кругу вращаются те, кто помог Роксандре Скарлатовне раздобыть ее стекляшку.

Кажется, я начинаю понимать к чему клонит Фигнер. И кажется, его паранойя вышла из берегов.

— Вы пытаетесь связать Вуте и Роксандру, — констатировал я.

— Всего лишь озвучиваю факты.

— Она могла быть в неведении.

— Вполне.

Я поднялся и нервно прошелся по комнате — ужасная привычка.

— Даже для Марии Федоровны это слишком тонкая игра, — возразил я, пытаясь отогнать крамольную мысль.

— После истории с Коленкуром я не удивляюсь, что некоторые лица так усердцо хотят иметь власть над вами, — парировал Фигнер. — Так что уровень сложности как раз по вашему чину.

Механически вышагивая по кабинету, я напряженно думал. Факты были скупы: Вуте вышел на контакт, посредник свернул к эмигрантам, след остывает. Совпадение?

— Роксандра не просила платы, — заметил я, скорее убеждая самого себя.

— Тем подозрительнее.

— При этом она быстро принесла мне решение, которое сэкономило нам недели работы.

— Тем опаснее.

— Вы поразительно однообразны в своих оценках.

Он пожал плечами. Спор зашел в тупик. Фигнер встал и попрощался. Вот ведь паршивец, закинул мне зерно сомнений и смывается.

Я пытался сложить разрозненные фрагменты интриги. Я долго сидел в тишине, вспоминая взгляд Роксандры, ее манеру держаться, ее точность, наверное, даже слишком ювелирную точность. Потом вспомнил о танце, который сам же пообещал.

К балу меня готовила Варвара. Мои желания в расчет не принимались. Старый камзол был беспощадно забракован как «музейный экспонат». Фрак сел как надо. Жилет запонки, манжеты… Хоть трость с саламандрой осталось на месте.

— Это часть вас, — усмехнулась Варвара. — Как только танцевать будете, ума не приложу.

Сборы напоминали подготовку образца к показу: с меня убирали все лишнее, приглушали металл и выстраивали нужный свет. Мадам Лавуазье помогла разучить несколько новых движений. Прошка, наблюдавший за процессом улыбался во всю ширь рта. Как потом сообщила Варвара, передавшая его слова, «человека тоже можно „гранить“ под нужный выход».

Фигнер сопровождал меня. Варвара поправила складку на моем рукаве и отступила на шаг.

— Теперь можно ехать.

— Похоже на напутствие перед смотринами.

Приняв шляпу из рук Прошки, я направился к карете. Фигнер открыл дверцу.

Я сел в карету. Фигнер разместился напротив. Он явно отзеркалил мое настроение — постная мина на физиономии была очень красноречивой. Кучер поднял вожжи, лошади тронулись.

Отдам танец и закрою долг. За такое не заставляют же жениться?

Глава 19

Всю дорогу до дворца я грел себя удобной мыслью, что ангажирую Роксандру Скарлатовну и забуду про нее. План казался не сложным.

История со стеклянным алмазом Вуте и шпионские повадки Фигнера отучили меня верить в совпадения. Тут же обычный поклон обрастает грязными слухами еще до того, как человек успевает разогнуть спину. А уж танец, навязанный мне Марией Федоровной, точно не останется просто танцем.

Экипаж остановился у подъезда. Сбросив лакею плащ и шляпу, я на пару секунд застрял на ступенях. Из зала доносился нестройный скрежет смычков — музыканты только разминались. Толпа старательно делала вид, что собралась только ради высокого искусства.

Стоило переступить порог, как я на своей шкуре почувствовал чужое внимание.

Светская публика сканирует виртуозно: дама у колонны обмахивается веером, молодой щеголь тянется за бокалом, старая фрейлина поправляет шаль, а тебя уже разобрали по косточкам. После личника Екатерины Павловны бомонд меня точно запомнил. А уж обучение великих князей выводило меня под прицелы завистников. Для простого ювелира связей скопилось слишком много, а вот для придворного — не хватало родословной. Вот они и ломали головы, на какую полку задвинуть фигуру с саламандровой тростью.

Ближе к центру зала принимал поклоны Александр. Выслушивая очередного пыхтящего генерала, император беседовал с обволакивающей мягкостью. Его выдавал пустой взгляд, периодически уплывающий куда-то сквозь собеседника. Очевидно, в эти дни на государев стол ложились бумаги пострашнее бальных списков.

Мария Федоровна находилась чуть поодаль. На мой поклон вдовствующая императрица ответила скупым жестом.

Опираясь на набалдашник-саламандру, я двинулся вдоль стены, раздавая дежурные приветствия.

Высший свет болтал о военных делах. В одном углу стайка фрейлин обсуждала свежий майский указ о Черноморской казачьей сотне. Для дамских умов это было романтикой: дикие всадники, кони, преданность трону. Седой полковник рядом терпеливо пытался сбить этот флер. Личный конвой нужен государю для походных смотров и внезапных тревог.