Ювелиръ. 1811. Семья (СИ), стр. 39

Боттом не заставил себя долго ждать, лично выйдя из внутренней конторки. Он был невысоким и с цепким взглядом. Давненько я с ним не виделся.

— Рад встрече, Григорий Пантелеевич, — произнес он.

Я ответил на рукопожатие.

Пройдя в тесную комнату при мастерских, Боттом распорядился насчет чая, к которому, впрочем, так и не притронулся. Я тоже предпочел обойтись без расшаркиваний. Фигнер, бегло осмотрев помещение, бесшумно вышел за дверь.

Опираясь обеими руками на набалдашник трости с саламандрой, я перешел к делу:

— Требуется материал для черновой модели. Работа частная, ничего сверхценного. Интересует синий тон, приличный размер. Сгодится топаз, хрусталь, кусок цветного стекла или даже бракованная порода.

Боттом выслушал не перебивая. А потом задумчиво осведомился:

— Под какую вещь?

— Оправа. Желаю проверить игру света при темной посадке под лампой и дневным солнцем.

— Заказчик?

— Лицо частное. Имя просили сохранить в тайне.

Боттом часто покивал и неожиданно заявил:

— В таком случае скорой помощи не ждите. Каждая крошка здесь на строгом учете. Любой жалкий обломок проходит по ведомостям. Отгружая породу, я обязан указать причину, адресата и основание.

О как. Тут что-то изменилось? Или это что-то личное?

— Я готов официально выкупить любой законный неликвид.

— Покупка требует обоснования, — отрезал Боттом. — Казенный запас далек от лавочной витрины. Товар оценен и учтен. Его негодность устанавливается профильной комиссией, а для смены назначения требуется резолюция чином повыше.

Сказано это было безэмоционально, по крайней мере я не аметил какого-то желания уколоть или насладиться отказом. Бюрократическая машина просто захлопывала створки перед моим носом.

— Камень нужен для черновой модели.

— Оттого и осторожничаю. В нынешней ситуации это вызовет крайне неудобные вопросы.

— В нынешней ситуации?

Боттом покосился на закрытую дверь.

— Фамилия Литте вам о чем-нибудь говорит?

Я отрицательно качнул головой. Взгляд Боттома стал подозрительным — проверял, не прикидываюсь ли я дурачком.

— Крупная фигура. Взят под арест. Дело о серьезных злоупотреблениях. У нас болтают всякое. Канцелярия теперь роет землю: сличают накладные, трясут старые ведомости, допытываются о судьбе списанных запасов.

Вот даже как. Теперь я начинаю что-то понимать. Неужели наша работа с Ермоловым дала свои плоды? Наверное, это хорошо.

С другой стороны, лично мне этот Литте был до лампочки, равно как и скрытые пружины его падения. Зато по напряженному лицу собеседника читалось что чиновничий аппарат до смерти напуган грядущими ревизиями. Вольности сменились паническим страхом.

— Ищете подвох в моем визите?

— Я берегу вверенные мне материалыы. После подобных потрясений приходится осторожничать.

Раскрыв папку, я придвинул ему черновой набросок. Голый контур с точными размерами и местом под закрепку.

— Взгляните. Требуется грамотное техническое решение. Наверняка где-то пылится образец, может даже забракованный. Неровный, со сколом, с плохой гранью. Оцените его, и я выкуплю.

Боттом навис над чертежом. Внутренний мастер в нем переборол чиновника.

— Стекло в такой оправе ляжет плоско, придется утапливать глубже. Топаз… пожалуй, ближе всего. Если подобрать широкий и темный с краев. Высота посадки требует массивного куска. Обычным браком тут не отделаешься.

— Стало быть, суть вы уловили.

— Безусловно.

Боттом выпрямился в кресле, натягивая обратно свой панцирь чиновника.

— Однако отгрузить породу без назначения я не вправе. Принесете бумагу с именем — подберу и оформлю. Пожелаете купить частным образом — ждите оценки комиссией. На это уйдет время.

— Сроки?

— Зависит от инстанций. Недели, а то и месяцы. Завизировать бумагу наспех сейчас дураков нет.

Он шутит?

Захлопнув папку, я постарался загнать раздражение поглубже. Злиться на него было глупо.

— Выходит, сегодня мы не договоримся.

— Увы. Будь моя воля, отсыпал бы с пяток образцов ради интереса. Но любой шаг требует бумажного прикрытия. Сослаться мне не на что.

— Разумно.

Боттом позволил себе усталую усмешку.

— Будь это вполне разумно для вас, вы явились бы с предписанием.

— Поверьте, имей я на руках нужную бумагу, мы бы сейчас не препирались.

Провожая меня через цех, Боттом поравнялся с одним из столов. Там мастер изучал крошечный камень на просвет. Я невольно притормозил. Грамотный хват щипцов и осторожные движения. Работать тут действительно умели, оттого уходить ни с чем становилось вдвойне паршиво.

— Запускайте прошение по инстанциям, Григорий Пантелеевич, — бросил Боттом уже у самых дверей.

Махнув головой в знак благодарности, я вышел на крыльцо. Фигнер молча осматривал окрестности. Едва мы миновали внутренний двор, Прошка не выдержал:

— Глаза-то у него загорелись. Небось сообразил, какая порода требуется?

— Сообразил. Наверное.

— Чего ж тогда не дал?

— Не смог. Или не захотел. Почему — не ясно.

Теоретически я мог напрямую, через Сперанского получить любую бумагу, но если там действительно тряска на основании наших с Ермоловым изысканий, то будет не очень правильно влезать туда в обход всех инстанций.

Мы погрузились в экипаж. Фигнер прикрыл дверь. Бросив папку на колени, я выдохнул.

В «Саламандру» я вернулся с пустыми руками.

Досада грызла, мерзкое чувство. Вроде бы понимаешь задачу, видишь четкий путь, уже почти держишь решение за хвост — и вдруг упираешься в стену.

Варвара ждала у дверей кабинета. Пропустив меня внутрь, управляющая прикрыла дверь.

— Стало быть, не получилось, — произнесла она, разглядывая мою недовольную физиономию.

— Да.

— Отказал? Почему? Не было нужного камня?

— Вежливо завернул. Без поручения, назначения и резолюции какой-то комиссии он теперь пылинки не отсыплет. Упомянул некоего Литте. Лично я понятия не имею, кто это такой. Зато произнес эту фамилию так, что поджилки тряслись.

Варвара восприняла новость без малейшего удивления.

— Аресты по каменной части всегда вызывают такую реакцию. Люди начинают прятать честный товар из страха перед возможными ревизиями.

— Вот именно.

В этот момент на пороге возник приказчик с непривычно собранным лицом, растеряв всю свою учтивость.

— Григорий Пантелеевич. Пожаловала гостья с рекомендательным словом от двора.

— Кто? — поинтересовалась Варвара.

— Роксандра Скарлатовна Стурдза. Велено передать, что Ее Императорское Величество Мария Федоровна сочтет знакомство полезным.

Я удивленно уставился на приказчика.

Стурдза. Роксандра. Где-то что-то я слышал. Но что — не припомню. Что-то было связано с жизнью Александра. Детали ускользали.

Мария Федоровна сделала ход?

— Проводите в малую гостиную, — скомандовал я. — Передайте, сейчас выйду.

Приказчик исчез. Варвара уставилась на меня.

— Весьма изощренный смотр со стороны двора, — процедил я.

— Оттого и встречать его грубо не следует.

— И в мыслях не было.

— Было.

Я усмехнулся и поднялся с кресла.

Едва я переступил порог, Роксандра Скарлатовна поднялась навстречу.

В глаза бросилась внешность. Но, наверное, не это удивляло, ведь красота часто обманчива. Я отметил абсолютное внутреннее спокойствие. Молодая женщина лет двадцати — двадцати пяти. Темные, цепкие глаза, мягкие черты лица. Когда она заговорила, я заметил легкий, неуловимый акцент, не ломаный русский, а особая южная плавность, словно слова просеивали через сито. Очень интересная дама.

— Барон Саламандра, благодарю за прием в рабочие часы, — произнесла она.

— Час выдался паршивым, Роксандра Скарлатовна. Однако заставлять ждать гостью с подобными рекомендациями — верх невежества.

— Не смею усугублять ваши затруднения. Мне передали, что знакомство окажется полезным. Это слова Ее Императорского Величества, не мои. Постараюсь не стать для вас обузой.