Ювелиръ. 1811. Семья (СИ), стр. 20

Отказ равносилен капитуляции. Согласиться — значит добровольно шагнуть в капкан, где судья заранее установила жесткие рамки. Остается только выигрывать время, может, затребовать особые материалы. Долго водить Зимний за нос тоже не выйдет, государыня раскусит этот маневр.

Хуже всего было другое. Я до одури желал принять вызов.

Любой здравомыслящий царедворец на моем месте уже рыскал бы в поисках лазейки, союзников или протекции государя. Я же, скрежеща зубами от бешенства, представлял перед собой рабочий верстак с лампой, штихелями, россыпью камней, тонкими перегородками эмали и долгими часами кропотливого труда.

Но какая же интриганка…

Мария Феодоровна заставила меня жаждать права остаться холостяком через демонстрацию превосходства у ювелирного горна.

Коварство замысла даже вышибло из меня ярость, заставляя жутковато восхищаться чужой многоуровневой интригой.

Откинувшись на спинку сиденья, я прикрыл глаза. Требовалось разобраться в собственных мыслях.

Вдовствующая императрица нажала на триггер, который я добровольно выставил напоказ всему Петербургу, на гордыню мастера.

Александр Самойлович украдкой поглядывал на меня.

Кучер не гнал коней по мокрой брусчатке. После сырого дня экипаж легко мог пойти юзом на каменных поворотах, рискуя переломать оси. Из дверной щели сквозило. В салон просачивался сыроватый запах Петербурга.

— Екатерине Павловне доложить? — вдруг спросил Фигнер.

О как. А почему бы и нет? Да и все равно ведь он обязан ей это сказать, он же ее человек по сути.

— Докладывайте.

Фигнер принял указание. Я прекрасно понимал степень риска: прямо сейчас я открывал сыщику изнанку дворцовых интриг. Выбора не оставалось. Между этими двумя женщинами хватало застарелых обид, влезать туда третьим камнем мне совершенно не улыбалось. Но и оставить как есть я не мог.

Поэтому пришлось рассказать вкратце о приеме. Всякие милые улыбочки государыни с запрятанными за ними ножницами я опустил. Выдал суть. Встретили как потенциального жениха, окружили девицами, поболтали, плавно свернули к домашнему очагу. Напоследок позволили откланяться без формального ответа, сунув вслед послание. Сперва продемонстрировали красивую витрину, затем вогнали крюк под ребра.

Фигнер впитывал информацию бесстрастно.

— Выдернула из Архангельского ради этой беседы, — резюмировал собеседник, стоило мне замолчать.

— Прислала официальный вызов.

— Выдернула. А теперь хочет усадить за работу. Или получить согласие на распоряжение вашей судьбой, Григорий Пантелеевич.

Возразить было нечем.

— Свадьба ей выгодна. Уж больно удачно подобрано время.

Я подался вперед.

— Удачно для кого?

Фигнер скосил глаза на окно.

— Для желающих убрать барона Саламандру из Архангельского.

Архангельское. Пневматика. Кулибинские мастера, допуски, юсуповские земли. Огромный механизм остался там, продолжая работать вслепую, пока я торчу в столице.

— Давайте без загадок. На что именно вы намекаете?

— Требуется проверить французский след.

Я усмехнулся.

— Снова французы? При Вдовствующей императрице?

— Все те же люди.

Александр Самойлович вздохнул:

— Посольство Коленкура готовит смену. Об этом уже шепчутся. У французов сейчас горячая пора. Посол отбудет, однако его уши в столице останутся. Кто-то присягнет новому посланцу, кто-то попытается продать старые секреты дважды. В подобные моменты всякая челядь и конюшенные становятся на редкость болтливыми.

То, что Коленкур действительно паковал чемоданы я и так знал.

— Располагаете какими-то фактами? — подобрался я.

— Дворецкий-наводчик работал не вслепую. Ему четко обрисовали цель. Кто-то грамотно его направлял.

— На Коленкура это пока не тянет.

— Верно. Поэтому я говорю о его связях.

Я нахмурился. Не очень-то хочется верить, что Коленкур участвует в том, что меня хотят отвлечь путем женитьбы. Фигнер продолжил:

— Взять ту же мадам Элен. Она возникает там, где требуется прощупать ваше настроение. Эта беседа в английском клубе. А теперь спешный вызов в столицу под видом заботы о вашем семейном благополучии. По отдельности — случайности. В сумме…

Я нахмурился.

Складывалась паршивая картина. Марии Феодоровне совершенно незачем работать на французов. У императрицы хватало собственных мотивов: интриги вокруг Катишь, рост моего влияния, непонятная возня в Архангельском. Однако ловкий кукловод вполне мог подкинуть ей нужные сплетни в подходящий момент. Сгустить краски вокруг офицеров Юсупова, намекнуть на сомнительные связи барона. И государыня сама сделает ход, совпадающий как с ее интересами, так и с чужими.

Качественная агентурная работа всегда выглядит естественно.

— Какая Коленкуру печаль до моего венчания? — хмуро уточнил я.

— На супругу вашу ему плевать. Главное, отвлечь барона Саламандру от мастерских. Ведь наверняка ему не нравится что такой мастер вдруг пропадает в дали. Чем он там занимается? Зачем и почему?

Да уж, жутко.

Я отвернулся к окну. В мутном стекле маячило собственное отражение, помятый придворный сюртук и осунувшееся лицо.

Коленкур. Для окружающих он блестящий дипломат, доверенное лицо Наполеона, опасный противник. Я же знал его будущую биографию детальнее. Этот человек пройдет с Бонапартом всю войну. Более того, до последнего станет отговаривать корсиканца от вторжения в Россию.

Ценный враг. Паршивая расстановка.

Но и мой личный счет к нему стремительно рос. Элен. Иван. Тот продажный дворецкий. Если Фигнер учуял верный след, теперь он еще и накинул мне на шею брачную удавку.

От следующей мысли я почувствовал легкое недомогание.

У меня есть пневматическая винтовка.

Мы создали оружие скрытного, дальнего боя. Да, еще сырое. Мы сдуваем пылинки с резервуаров, только учимся прицельно бить на дистанции. Однако сама возможность уже есть. Любой человек в прицеле перестает быть важной персоной.

Кровь меня не пугала — в этом времени я насмотрелся всякого и давно растерял иллюзии. Страшило другое. Я впервые ясно осознал, что знание будущего вкупе с новыми технологиями легко превращают любого исторического деятеля в лишнюю деталь. И ее можно вычеркнуть. Оправдать убийство благом России, спасением тысяч жизней в грядущей войне.

Или, убрав Коленкура, случайно сорвать последний тормоз в голове Наполеона. Да уж, задачка.

Я машинально потер переносицу.

— Ваши мысли сейчас далеки от послания императрицы, — заявил Фигнер.

— Ошибаетесь.

— Отнюдь. На фамилии Коленкура у вас резко изменилось дыхание.

Глазастый у меня человек в окружении.

— У меня к французам накопились долги, — признался я.

— Личного характера?

— Уже да.

Фигнер махнул головой, принимая ответ.

Коленкура следовало задвинуть подальше. Временно выбросить из головы саму мысль о французе, запереть ее в дальнем углу сознания, не надо лезть к нему на эмоциях. Сорвусь — и к родному крыльцу подъедет палач.

Тьфу, аж самому тошно.

Ладно, допустим я согласился на пари. Только допустим. Что я мог бы сделать?

Требовалось украшение, способное поразить.

Главная неприятность заключалась в неплохом вкусе самой государыни. Штихель она держала в руке, да и насмотренность у императрицы колоссальная. Через ее руки прошли лучшие вещи Европы, она легко отличала настоящую работу от дорогой безвкусицы. Россыпью брюликов такую даму не возьмешь. При виде камней, от которых любая провинциальная княгиня лишилась бы чувств, Мария Феодоровна снисходительно пожмет плечами. Ей подавай идею.

Притащи я ей уникальный булыжник — равнодушие государыни окажется искренним. Демантоид однажды уже спас мне шею, второй раз этот фокус не прокатит. Бриллианты осточертели императрице. Хитрые механические броши с тайными замочками, микропортретами и раскрывающимися от нажатия лепестками тоже уже отпадают. Ее Величество сразу опознает Саламандру с его любовью к пружинам. Она именно этого и ждет.