Ювелиръ. 1811. Семья (СИ), стр. 19

— Велит разогреть по новой, а уж потом вытрясет душу — где его носило.

— Запрется в кузнице?

— Отправит следом лакея с подносом. Заодно велит отобрать у мальчишек лишние свечи дабы пожара не было.

Мария Федоровна впервые за весь вечер позволила себе искреннюю улыбку.

— Звучит не плохо.

Екатерина Петровна кивнула:

— Искать придется в ваших заведениях. Среди сиротских домов, бельевых складов и больничных попечительств. Наверняка там завалялась барышня с приличной родословной.

— Только без крайностей, — предупредила Мария Федоровна. — Спесь титулованных дур нам не нужна, восторженность — тем паче. Требуется середина.

Мария Федоровна хмыкнула.

— Стало быть, ищем ту, чью хозяйскую хватку он примет за домашний уют. Протащим ее через мое ведомство?

— Всенепременно. Выпишем предписание, отправим с инспекцией или устройством лазарета. Никаких смотрин, пусть сперва принесет зримую пользу окружающим.

— Чтобы он не успел захлопнуть створки.

— Чтобы ему пришлось рассыпаться в благодарностях за спасенные жизни.

Отодвинув бумагу, государыня устало потерла виски. Лобовые атаки провалились, зато теперь наметился прекрасный обходной маневр.

— Барон уверен, что сегодня мастерски выпутался из сетей. Пусть тешит себя. Завидь он на пороге очередную барышню с веером — сбежит. Застань он деловую даму за перевязкой или проверкой бумаг — ввяжется в спор. А это уже половина победы.

— Завтра же наведу справки, Ваше Величество.

Мария Федоровна вздохнула.

— Саламандру нельзя ломать через колено. Он нужен Империи. Однако оставлять этого господина болтаться на вольном выпасе я не намерена. Проверяй свою кандидатку, Екатерина Петровна.

— Всенепременно.

— И умоляю, мне нужен надежный цепной пес, а не очередная томная поклонница его талантов.

Разговор подошел к концу, но Екатерина Петровна не спешила подниматься. Она глубоко задумалась. Через пару секунд, чуть подавшись вперед, она произнесла почти шепотом, словно боясь спугнуть удачную мысль:

— Кажется, государыня… я точно знаю эту особу.

Глава 9

Я мысленно выматерился так, что покойная бабка из прошлой жизни велела бы вымыть мне рот хозяйственным мылом.

Кучер гнал нашу карету. Мы тряслись по мокрому камню и ловили взглядом мелькающие за стеклом фонари и караульные будки.

Сжимая развернутый лист, я обнаружил, что забыл как дышать.

Фигнер деликатно помолкивал. Ему хватало наблюдений: вот я проглядел первые строки, запнулся, добрался до конца и уставился в пустоту.

Пришлось перечитать послание.

Государыня выводила буквы уверенно, шлейфа духов не было. Автору письма неведома робость, она ставила силок.

'Барон Саламандра.

Сегодня Вы изволили рассуждать о вещах, коим надлежит соответствовать как веяниям моды, так и нраву их владелицы. Желаю предоставить Вам случай доказать правоту Ваших суждений на деле.

Если Вы представите украшение, способное удивить меня мыслью и мастерством, я сочту Ваши доводы о преждевременности семейного устройства заслуживающими внимания.

В случае же уклонения от испытания или недостойного исполнения, буду вправе полагать: забота о Вашем будущем доме не терпит отлагательств.

М. Ф.'

Эту бумагу я держал двумя пальцами.

Позднее пришла злость, больно хитро все обставили, чисто.

Императрица обошлась без грубого слова. Государыня лишила меня зацепок для возмущения принуждением.

«Семейное устройство». «Будущий дом». «Забота».

Слова-то какие мягкие, материнские. Только под каждым спрятан хороший рыболовный крюк.

Я попытался усмехнуться, однако подавился собственным весельем. От подобной ловкости зверски чесались руки впечатать кулак в обивку кареты. Пришлось сдержаться: Фигнер смотрит, да и возраст у меня давно не мальчишеский, чтобы психовать из-за придворной оплеухи.

А ведь знакомые же приемчики. В моем будущем для такого придумали кучу цветастых терминов вроде манипуляции, фрейминга, токсичного контракта или выбора без выбора. Здесь это именовалось заботой Вдовствующей императрицы.

Формально руки мне никто не выкручивал. Замечательно. Схватить барона, притащить к алтарю и насильно обвенчать не посмеет ни одна живая душа. При всех местных нравах откровенная принудиловка вызвала бы скандал. Александр ничего подобного на дух не переносил. Екатерина Павловна непременно подняла бы бурю, да и Юсупов стороне не остался бы. Сперанский наверняка настрочил бы доклад.

Императрица пыталась заставить меня выставить неблагодарным при отказе.

Уклонился от испытания? Выходит, барон Саламандра струсил. Охотно принимал милости, титул, покровительство и жирные заказы. Зато стоило императрице попросить «сущую безделицу» — пошел на попятную. Или вообще возомнил себя птицей слишком высокого полета.

Я даже представил картину расползающихся по столичным гостиным шепотков. Громкие сплетни давить легко, а вот въедливое шушуканье… За чайным столиком обронят фразу о внезапной гордыне барона. Какой-нибудь старик в кресле прошамкает насчет склонности ремесленного люда к зазнайству. Молодой офицер снисходительно добавит, дескать, у горна Саламандра хорош, однако в приличном обществе пасует. И сплетня станет истиной.

И при этом в случае моего проигрыша государыня наверняка ласково улыбнется и посетует на растраченный впустую талант, остро нуждающийся в крепком семейном тыле. Заботливо подсунутая после этого девица покажется окружающим лекарством от моей личной неустроенности.

Взгляд снова зацепился за фразу «удивить меня».

От этого пробрало. Судьей, мерилом удивления, арбитром приличий и сроков назначалась она сама. Эдакий придворный подлог.

Притащи я ей хоть пуд алмазов или невиданную механику — ответом станет приподнятая бровь — любопытно, но чересчур смело. Или работа тонка, впрочем, сердце совершенно не трогает. Возразить-то некому, ведь оценивается степень личного удивления Ее Величества, не объективная ценность изделия.

А что, если она заранее решила остаться равнодушной?

Вполне возможно, Вдовствующая императрица сделала уверенную ставку на мой провал. Искусного ювелира проще подловить на профессиональном гоноре. Предложи хорошему кузнецу невыполнимую работу, и тот сам шагнет в пламя ради демонстрации твердости руки.

Внутри разрасталась ярость. Под ее влиянием мозг начал работать как под допингом.

Раскусила, стерва. Истинной моей сути попаданца она разглядеть физически не могла, зато вычислила мастера.

Я-то готовился держать оборону против навязанного брака, да отбиваться от фрейлин и нотаций о долге. Ждал давления на жалость или одиночество. Государыня обошла баронское тщеславие, нанеся точечный удар по профессиональной гордости.

— От Марии Феодоровны? — подал голос Фигнер.

Сложив и заново развернув проклятый лист, я молча протянул бумагу собеседнику:

— Изучайте.

Александр Самойлович подхватил послание за самый уголок. Текст он пробежал быстро, не выдав эмоций.

— Срока нет, — констатировал собеседник.

И точно. Хоть что-то положительное.

— Назначит, наверное.

Фигнер вернул лист. Он пристально сверлил взглядом в мои пальцы, вцепившиеся в края листа. Еще секунда, и бумага изомнется под давлением ярости. Подавив желание скомкать послание, я заставил себя разжать хватку. Плохая привычка — портить чужой труд из-за собственной досады.

Разгладив сгибы, я сунул письмо во внутренний карман сюртука.

Фигнер помалкивал. Мы выкатились из полосы света уличного фонаря, погрузившись в темноту под мерный перестук копыт. Усилием воли я растер ладонью колено, сгоняя скопившееся в суставах напряжение.

Думай, Толя, думай! Не может быть, чтобы выхода не было.