Межевик. Дилогия (СИ), стр. 80

Про то, что я теперь вроде как сам Ловчий, мне говорить не хотелось. Да и это еще только во влажных фантазиях Шиги. Пока никаких клятв перед Князем не произнесено, все можно отыграть назад. Чем я и собирался воспользоваться.

– Услышала наконец Тверь наши стоны, – кивнул старичок. – Ну пойдем. Меня зовут Митрий, кличут Зыбарем.

– Далеко идти‑то, Митрий?

– Да тут, два шага. Значит, по поводу буки тебя прислали, – не спросил, а скорее констатировал рубежник.

– Баубаса, – ответил я.

– Одно и то же, – отмахнулся старик. – Это раньше считалась, что эта мерзость литовская, но уж за столько‑то лет обрусела. Теперь, чтобы язык не ломать, букой и зовем.

– Значит, проблемы у вас с ним?

Почему‑то мой ответ удивил старичка. Он посмотрел на меня пристально, словно я сказал какую‑то глупость. А после добавил:

– С этим проблемы. Обычного бы сами прогнали. У нас места пусть и глухие, рубежники все наособицу живут, но когда надо, собираемся. Тут же не получается ничего. Ни найти не можем, ни поймать.

– Я думал, что баубасы… буки живут в домах.

Я помнил слова жиртреста, что у каждой нечисти есть свой ареал обитания. Лесные не суются в город, городские (то есть, домашние) стараются не заходить за околицу. Хотя, я вспомнил шишигу, каким‑то образом оказавшуюся в Твери. Значит, исключения имелись. Вот и Митрий подтвердил мою догадку.

– Так‑то оно так. Только этот бука особенный. Потому и опасный. Этот брат людей пугает, но сроду не трогает.

Мы наконец дошли до какого‑то старого дома. Я взглянул в окна и понял, что тот полон людей. А когда услышал горький плач, то сразу осознал, что за мероприятие там происходит. Митрий толкнул калитку и пригласил меня внутрь.

– А у этого уже третья жертва за месяц на руках, – сказал он. – И он едва ли остановится.

Значит, говорите, плевое дело, чтобы доказать свою преданность новому Ловчему? Судя по всему, легкой прогулки здесь не предвидится.

Глава 11

Если бы у выражения «Не в своей тарелке», был постер, то на нем оказался бы изображен я. Потому что вот к чему я сегодня не был готов, так это к присутствию на мероприятиях такого рода.

К сожалению, чем старше ты становишься, тем чаще приходится бывать именно на поминках, а никак не на свадьбах. Учитывая, что как бы многие ни считали полицейских негодяями, они действительно рискуют своей жизнью. И не всегда выигрывают. Поэтому в похоронах я имел довольно обширный опыт.

Обиднее всего, когда умирали молодые, еще полные сил и желания жить люди. К сожалению, сегодня был именно такой случай. С фотографии на комоде на меня смотрела вполне молодая, лет тридцати, женщина, с волосами до плеч и грустной полуулыбкой. Такой бы жить и жить, вот только черная лента в правом нижнем углу упрямо твердила, что это навсегда и обратной дороги нет.

Я, который едва смог проглотить пару ложек кутьи, все не сводил взгляда с фотографии, пока вокруг жалобились старухи в духе «Эх, Мариночка, какая молоденькая была», «Как же теперь Васька», «Хорошо, мать не дожила». Атмосфера была настолько гнетущая, что у меня даже голова разболелась.

Митрий, словно получавший странное извращенное наслаждение от моего дискомфорта, наконец поднялся, махнул рукой кому‑то из стариков и потянул меня за собой на улицу.

И только здесь оцепенение наконец спало, свежий воздух сбросил поминочно‑кликушный морок. Я вдыхал ароматы трав, дерева и слабый отголоски воска от свечей и все никак не мог надышаться. Странное ощущение, мне казалось, что после всего пережитого я перестал быть таким чувствительным.

– Видел? – спросил рубежник, заглядывая мне в глаза. Ему будто бы и ответ не был нужен, он все собирался увидеть во взгляде.

– Странный ты метод выбрал для того, чтобы позадавать риторические вопросы.

– Я просто хотел, чтобы ты прочувствовал.

– С этим ты справился. Так что по делу скажешь?

– А чего тут говорить? – пожал плечами Митрий. – Тварь опасная и непредсказуемая. С буками вроде все понятно, они по домам прячутся, потому что пусть сами страхом питаются, а всего боятся. А этот прямо на улицах появляется. Всегда в разных местах. И не поймешь, чего от него ожидать.

– Ты говоришь, что уже три жертвы. Как он убивает?

– Говорю же, пугает до смерти. Я в эти делах не патологоанатом, точно тебе не скажу, как правильно все назвать. Знаю лишь, что сердце у них остановилось. И лица такие…

Митрий не договорил, словно у него слова застряли в горле. Но я и так все понял. Этот рубежник слишком близко принимал все к сердцу. Наверное, потому так мне и нравился, я как‑то стал привыкать к тому, что к чужанам относятся как к людям второго сорта. Однако сейчас было не время для проявления лучших человеческих чувств, поэтому я включил опера.

– Что общего у всех жертв?

– Да что общего? – пожал плечами рубежник. – Сходу не скажешь. Будто бы и ничего. Марина в магазине местном работала, Лидия швеей, а Степанида и вовсе пенсионерка. Ничего вроде общего.

– Все они женщины, – подытожил я. – Одинокие?

– Марина с Лидией в разводе были, Степанида вдова. А это ты как понял?

– Сам говоришь, буки всего боятся. Думаю, и этому понадобилось много времени, чтобы созреть до первой жертвы. Он вроде серийника, только из мира нечисти. Я даже могу угадать, кто был первой. Та самая Степанида, ведь она была старше всех, так?

Митрий утвердительно кивнул, все свое недоумение выразив в коротком вопросе:

– А как?..

– Пожилая одинокая пенсионерка, можно сказать, самая незащищенная из всех. Лидия, наверное, была уже помоложе, а Марине, – я тяжело вздохнул, поглядев в сторону дома, – и тридцати не было.

– Говоришь, будто был тут, – почему‑то неодобрительно буркнул Митрий, будто обиделся на то, что я слишком быстро все «прочитал».

– С каждым преступлением бука становится все более дерзким, чувствует свою безнаказанность. Думаю, довольно скоро ему станет уже без разницы, кого убивать. Тогда и поймать его станет намного проще.

Я перехватил возмущенный взгляд старика и поспешил ответить:

– Но доводить мы до этого, конечно, не будем. Митрий, мне надо посмотреть места, где все произошло. Лучше всего последнее, где могли остаться хоть какие‑то следы.

– Да это запросто, – легко согласился рубежник. – Пусть и без толку. Мы там уже все обшарили, не нашли ничего.

– И все же, – настоял я. – У меня есть одно неожиданное средство.

– Как знаешь. Пойдем.

Пока мы в полном молчании брели по Торжку, который после новых вводных будто бы стал еще мрачнее, я размышлял над своим положением.

Знал ли Ловчий, что здесь окажется такой замес, или я опять стал жертвой стечения обстоятельств? Был бы чуть параноидальнее, решил бы, что он хочет попросту от меня избавиться. Однако после всех сложных телодвижений Шиги отправить меня сюда и, считай, потерять хист, который был ему нужен… ну не знаю.

Ясно лишь одно – надо найти способ избавиться от тлетворного влияния Главного Ловчего, потому что быть марионеткой в чужих руках хотелось мне все меньше. Сейчас бы лежать дома и следить за попытками жиртреста обнести кладовую, а не это все.

– Здесь, – неожиданно остановились мы посреди дороги.

Я осмотрелся перекресток, где сходилось сразу четыре пути: главная асфальтированная дорога и проселочная, ведущая в частный сектор.

Место не сказать чтобы очень уж оживленное, но и глухоманью его не назовешь. Вот даже сейчас, пока мы стояли, проехала пара машин. Учитывая наличие густых кустов мальвы и полыни, и оставленного дома поодаль с заколоченными ставнями, спрятаться и поджидать жертву здесь можно было без особого труда.

Что до следов, то я, конечно, погорячился. С точки зрения оперской науки что‑то здесь делать было бесполезно, все давно затоптали.

– Значит, здесь нашли Марину? – поинтересовался я.

– Все так. Вон там ее нашли, у самого края, – указал Митрий на обочину. – Но и остальные на перекрестках. Сам понимаешь почему – хитрый гад.