Межевик. Дилогия (СИ), стр. 76

Я немного поколебался и кивнул. Может, так оно действительно и обстояло.

– Ладно, Леонид Викторович. Все у вас будет нормально, как прежде, – сказал я, подхватывая головешку.

– Ох, твоими бы устами, – усмехнулся Кирпич.

– Я в этом уверен.

Хотя бы потому, что в последние слова я вложил немного хиста.

Глава 9

Что я извлек из сегодняшнего инцидента? Да много чего. Например, что суеверия и прочие ложные представления о структуре мира делают нас заложниками заблуждений. С другой стороны, поди расскажи Кирпичу о рубежниках, так он всех бабок в округе оббежит. И обязательно посетит психоневрологический диспансер, чтобы сдать меня.

Что еще? К примеру, что опер – это не просто профессия, а практически образ мышления. Столько лет прошло, а вот эта ментовская находчивость до сих пор была при мне. Даже удивительно.

Третье, и, наверное, самое важное. Что чем больше ты даешь свободы своим подчиненным, тем больше они представляют не вполне обязательным слушать твои приказы, рассматривая их как пожелания. И без кнута тут не обойтись. Да если так пойдет, то и пряники у нас будут черствые, о которые лоб разбить можно. Поэтому как только я сел в машину, то сразу стал жестить.

– Витя сегодня без ужина.

– Это правильно, – поддакнула головешка, которая была даже не в курсе правильности наказания. Мала бородавка, да к хрену прибавка. Так, глядишь, хоть сэкономим немного, а то с этой нечистью по миру пойдем.

Жиртрест не стал спорить. Более того, он несколько раз кивнул, принимая наказание как должное, а потом… заплакал.

Признаться, это было так неожиданно, что я даже растерялся. Я не любил слезы, чего уж говорить. Когда женщина плачет, ты в лучшем случае чувствуешь себя неуместно, в худшем – паршиво. Если плачет мужик, то… ну, не знаю. Я видел такое несколько раз в жизни. Когда одному девятнадцатилетнему парнишке дали пятнарик за распространение, когда отец мать хоронил, еще… В общем, неважно уже. Но суть в том, что само происходящее было из ряда вон.

Хуже то, что Витя не просто плакал, а хныкал. Как маленький мальчишка, которого в очередной раз избили старшеклассники у самого дома. Вроде и не сильно больно, но точно обидно.

– Витя, да ладно, чего ты. Как говорится, вот и снова день прошел, ну и на хер он пошел, завтра будет день опять, да и в рот его е… – Колянстоун осекся, поглядев на меня. – Я к тому, ну не пожрешь денек, завтра наверстаешь.

– Я… я… – всхлипывал Витя, – не из‑за… этого. Миша правильно меня… наказал. Я ослушался.

– Чего тогда устроил тут концерт для бюджетников? – удивилась головешка.

– Прос… прос… просто обидно, – опять захныкал Витя. – Я думал это вкусное, а это… невкусное.

– Дураки еб… – она замялся, – мнутся насмерть. Ты можешь толком рассказать?

Еще полминуты ушло, чтобы Витя успокоился окончательно. А потом он поведал душещипательную гастрономическую историю.

– Я их сразу приметил, зелененькие такие, наливные, словно смотрят на меня, – говорила нечисть все это, стыдливо опустив глазки. – Я сроду такого не ел. Там коробки деревянные, они сбоку и выглядывали. Я уж сколько сидел, терпел, потому думаю, быстренько сбегаю, попробую, ведь не убудет ни с кого.

Он протяжно вздохнул, готовый опять расплакаться.

– Слаб, слаб, – повторил он, первый раз за все время взглянув на меня. – Еда – мое проклятие.

– Давай ближе к сути, – постарался я придать голосу как можно больше участия.

– Ну я пробрался туда, куда они все продукты спрятали. Вытащил тихонько эту диковину…

По поводу «тихонько» я бы поспорил, но сейчас прерывать Витю не стал.

– А эта штука… невкусная.

Он опять противно захныкал, размазывая сопли по щекам.

– Кожура у нее мерзкая, у плода и вовсе вкуса никакого. Как масло чуть подтаявшее, но… не масло. Его ведь на язык и класть приятно, а это так. Вроде жуешь, в зубах вязнет, а только подташнивает. И еще! – он поднял палец, словно забыл сказать о самом главном. – У нее косточка в середке. Я чуть зуб не сломал.

– Поздравляю, Витя, ты невольно прикоснулся к диетическому столу всех фитнес‑баров. Что ты попробовал, называется авокадо.

– Авокадо, – брюхача от одного слова передернуло. – Вот скажи, Миша, зачем такая гадость на свете существует?

– А вот зачем жиртресты на свете есть? – хмыкнул Колянстоун. – Тоже вроде пакость бесполезная, однако природа умнее твоей оплывшей башки. Так что куда умом не дорос, туда не суйся. Миша, поехали, сколько можно тут сиськи мять?

Я даже уважительно посмотрел на головешку. Вот от кого, от кого, а от него не ожидал подобных рассуждений.

– А по поводу Вити ты, конечно, прав и не прав, – продолжал размышлять Колянстоун. – Воспитывать его надо, без этого никуда. Но и требовать невозможного глупо. Ты же не будешь заставлять собаку мяукать, а кошку гавкать. Вот и нечисть так же. Не могут они против своей природы пойти, как с ними ни бейся.

– Ну, это мы еще посмотрим, – уклончиво заявил я. – А теперь помолчите, мне позвонить надо.

Волновался ли я, когда набирал Ридигеру? Глупый вопрос. Еще как волновался. Словно первый раз девушке звонил. Правда, сюда помимо всего примешивалась еще гамма эмоций – гнев, ненависть, отвращение. Более того, я даже на минутку позволил себе слабость надеяться, что собеседник просто не возьмет трубку. Не прокатило.

– Добрый день, Михаил Евгеньевич, – услышал я вполне приятный мужской баритон после третьего гудка.

– Даже так? – чуть растерялся я.

– Конечно, Михаил Евгеньевич. Добыть ваш номер не доставляло особого труда. Но мне хватило благоразумия не звонить вам напрямую.

Что‑что, а мозги у Ридигера действительно были на месте. Это на его сыне природа отдохнула. Впрочем, о мертвых либо хорошо, либо ничего. А хорошего я про него едва ли мог что сказать.

– Вы хотели со мной поговорить, – выдавил из себя я.

– Да. У меня есть работа, с которой вы, возможно, справитесь. Работа очень сложная, которая оказалась не под силу серьезным профессионалам.

Во мне кипели эмоции. Я до сих пор не мог поверить, чтоб разговариваю с отцом парня, который был виновен в смерти моей жены. Да еще так спокойно, словно речь шла об оптовой закупке ручек для дверей.

Впрочем, Ридигер меня действительно заинтересовал. Хотя бы тем, что не искал встречи нарочно, а пришел ко мне в последнюю очередь. В каком же он был отчаянье?

– Хорошо, когда встретимся?

– Через пару дней. Я приеду к вам сразу же, как только окажусь в стране.

– Понял. Жду.

Я отключился, тяжело дыша и стараясь не оглохнуть от стучащих в висках молотков. Миша, спокойно. Ты умный мужик, должен понимать, что иногда надо поступать не так, как хочется. Особенно ради единственного ребенка.

Чуть отойдя, я написал дочери, что вопрос решается, но она вместе со своим Леней пока не должна никуда соваться. И почти сразу получил: «Па, я не тупая, все помню». Наверное, это вообще в крови любого родителя повторять одно и то же. В свое оправдание могу сказать, что у меня Вера действительно с придурью. Может пообещать одно, а после вдруг решить, что надо поступить по‑другому. Предсказуемая примерно как ураган на тихоокеанском побережье.

Зато пока я доехал до дома, то окончательно успокоился. Можно сказать, смирился с мыслью, что с Ридигером придется сотрудничать. Ничего, Миша, ты и не с такими людьми по долгу службы язык находил.

Вот только подумал об этом, и душа словно в пятки ушла. Потому что перед домом стоял знакомый черный мерседес. А я‑то наивный человек – волоски на дверь, думал еще: запирать – не запирать. Шига вон вообще не стеснялся в методах.

– О, сосед, привет, – махнул мне рукой Димка. – Видел, к тебе приехали.

Он уже садился в машину, при этом выглядел свежим, словно не бухал вчера. Вместо ответа я кивнул.

– Ты когда вернешься? – донеслось из дома соседа.