Межевик. Дилогия (СИ), стр. 68

– Эта голова тоже рубежник? М‑да, скажешь кому, не поверят. Вы, ребята, случайно не из цирка сбежали?

У меня происходящее не укладывалось в голове. В первую очередь потому, что с самого начала все пошло шиворот‑навыворот. Наверное, это неправильно, но именно теперь во мне заговорило рубежное сознание. Мы – здесь сила. Нас надо бояться. Это в том, обычном, мире Чекалов опасный противник.

Как‑то на автомате я произнес заветные слова и вытащил наружу карабин. Зачем? Да сам не знаю. Мне надо опереться не нечто, дающее силу, от чего можно было оттолкнуться. А оружие всегда этой самой силой и являлось.

– Ты давай без нервов, – сразу исчезла издевательская ухмылка с лица Бегемота. – А то дел наворотишь, потом не разгребешь. Я сейчас старшему позвоню, и вы с ним все порешаете.

Не дожидаясь ответа, он медленно, видимо, чтобы я не дернулся и случайно не выстрелил, вытащил из кармана мобильник и набрал номер. Причем, как я понял, его «старший» стоял на быстром дозвоне.

– Хват, привет, это Артем. Ко мне тут рубежник пришел, наезжает… Не знаю… Жду.

Теперь к Бегемоту вернулась его веселость и уверенность к себе. А я немного пожалел, что дал ему возможность позвонить. Даже не так – потому ничего не сделал. Со мной редко такое случалось, но я окончательно растерялся и не знал, как себя вести.

– Зря ты пришел, – продолжал разглагольствовать Чекалов. – Наехать на приспешника – это тупо.

– Так он обычный приспешник, – почему‑то с облегчением выдохнул Колянстоун.

– Не обычный, – именно это немного обидело Чекалова. Точнее, по понятиям Артема Романовича – «огорчило». – Рядовые приспешники на цырлах скачут перед своими господами ради призрачного шанса самим стать рубежниками. Знаешь, сколько их них действительно становятся?

Он оскалился, словно только что удачно пошутил.

– Крохи. Я наводил справки. Больше вероятности в лотерею выиграть. Короче, и там и там лохотрон. А мы с Хватом на равных. Можно сказать – партнеры.

Бегемот максимально расслабился. Он даже расстегнул пиджак и закинул ногу на ногу, обнажив веселые красные носки с динозаврами, выглядывающие из‑под дорогих брюк.

– Вот я и предложил Хвату сотрудничество на взаимовыгодных условиях. Я помогаю ему во всяких чужанских делах, в том числе, где замешаны бабки, политика и, что уж тут скрывать, – криминал. А он прикрывает меня от таких как ты.

Теперь усмехнулся я, постепенно приходя в себя. Человек, который получил свой первый срок за «рэкет», если говорить простыми словами, сам стал нуждаться в услугах «крыши». О времена, о нравы.

– Тебя как зовут‑то? – спросил наконец Бегемот.

– Михаил Евгеньевич…

Вообще‑то я жуть как не любил представляться полным именем. И часто при знакомстве бросал короткое Миша, чтобы казаться на равных с собеседником. Однако именно сейчас я меньше всего хотел быть ближе к народу в виде одного конкретного «бизнесмена».

– Артем, – не стал отвечать мне тем же Бегемот. – Значит, вы, Михаил Евгеньевич, приехали просить за Липатова?

– Кто просит – тот терпит, – ответил я знакомой поговоркой.

– О, так ты, Михаил Евгеньевич, подкованный. Из наших?

– Скорее я по другую сторону баррикад.

– Ну, в нынешних условиях это почти одно и то же. Понимаешь в чем дело, Липатов нехорошо себя вел, плохо со мной разговаривал. И за это его нужно наказать, иначе меня попросту не поймут.

– Наказание тоже может быть разным. Начнем с того, что ты сам наехал на него по беспределу.

– Ну я же должен был пощупать его за вымя, – улыбнулся Бегемот. – Посмотреть, из какого он теста, как начнет действовать. Сказать честно, мне он сразу не понравился, да деньги предложил хорошие, я и пожадничал. А потом, когда немного присмотрелся, то составил свое впечатление.

Он даже мог не продолжать, я и так все понял. Бегемот увидел в моем несостоявшемся родственнике терпилу. Липатов пусть и был опытным коммерсом, но даже я, видевший его пару раз в жизни, отметил некую «белокостность». С простыми работягами он общался сквозь зубы, и, наверное, людей с сомнительным прошлым считал чем‑то похожим на грязь и максимально дистанцировался от них. А зря. Пусть лихие времена у нас в стране прошли, но многое до сих пор решалось по негласным правилам, о которых, впрочем, все знали.

Так что совершенно неудивительно, что Липатов оказался не готов к подобному наезду. Точнее, к этому нельзя быть готовым. Но если бы Илья Павлович действовал более спокойно и рационально, то не сидел бы сейчас в СИЗО, а обошелся материальными потерями.

– А этот… человек, – после долгой паузы, продолжил Бегемот, – начал вести себя опрометчиво. Говорить лишнее, делать непозволительные вещи. Понимаешь, даже сейчас я подбираю слова. В нашем мире, и твоем, и моем, слово очень много значит.

– Допустим, – ответил я.

С этими ребятами, живущими «по понятиям», никогда нельзя соглашаться. Здесь как с детьми, один раз прогнулся, будешь все время страдать. Поэтому и приходилось отвечать уклончиво.

– Сейчас все заинтересованы, чтобы решить проблему с минимальными потерями, – продолжил я.

– Михаил Евгеньевич, я тебе еще раз повторю. Твой человек меня оскорбил, а в моем мире такое недопустимо. И вместо того, чтобы прийти, спокойно попытаться разрулить проблему, сказать, что это твой человек, ты захотел меня прогнуть. Опять залет. И теперь, когда ты, Михаил Евгеньевич, понял, что обосрался по всем статьям, то решил включить дипломатию. Только скажи, мне‑то все это зачем?

Я еле сдержался, чтобы не съязвить. Если за Чекаловым стоит рубежник, который его прикрывает, то мое появление с самыми добрыми намерениями и желанием «разрулить» ситуацию, ни к чему бы не привело.

– Миша, че‑то я слушаю и действительно будто не за того мы хлопотать пришли. Долбо… лобу доверять, что в розетку хрен совать. Может?..

Дослушивать Колянстоуна я не стал, довольно быстро произнес про себя заветные слова и сунул головешку, которая познала все ужасы собственного положения, в засыпанный сажей подвал. А вот нечего мне переговоры портить.

Что до Бегемота… У меня этот товарищ, на котором клейма оказалось негде ставить, вызывал противоречивые эмоции. С одной стороны, мне не был близок его образ жизни. Опять же, все возникающие проблемы я старался решать более цивилизованно, а не ломать головы оппонентам и не загонять их в безвыходные ситуации.

С другой, он был таким естественным в своей среде, без каких‑либо противоречий, как рак на дне пруда или рыба в воде, что у меня возникал только один вопрос: «Какого хрена я здесь делаю?». Пытаюсь вытащить из тюрьмы человека, который своими необдуманными действиями сам себя туда посадил. Волей‑неволей согласишься с Колянстоуном.

В этом всем существаол один нюанс, и имя ему было Белова Вера Михайловна. Нюанс, в корне переворачивающий всю ситуацию. Поэтому улыбнуться и уйти я не мог. Теперь отступать нельзя, придется переть до конца, чего бы это ни стоило.

Правда, на этом наш раунд переговоров закончился, потому что в комнату ворвался, по‑другому и не скажешь, рубежник. Его подход я почувствовал заранее, примерно с того момента, как он вошел в помещение. Потому что я тут же (к собственному облегчению) «потерял» сразу всех охранников, которых держал промыслом.

Ощущение было странное, словно ты долго нес чемоданы с чем‑то ценным, но у них внезапно оторвались ручки. С одной стороны, надо сожалеть, с другой – стало намного легче. Да и хист перестал тратиться.

Появившийся рубежник выглядел внушительно. Вроде невысокий, не сказать чтобы очень крепкий, будто бы даже обычный, если бы не одна крохотная деталь. Предплечья у незнакомца оказались невероятно сильно развиты. Словно он являлся персонажем старого американского мультфильма и жутко обожал есть шпинат из банок. Я вспомнил его прозвище – Хват. И впервые за все время поблагодарил Вселенную, что рубежники не жмут друг другу руки. Оказываться в этих тисках жуть как не хотелось. Учитывая, что передо мной стоял пока еще самый сильный из всех виденных рубежников. Почему‑то сразу вспомнилось жаркая печка отца в бане, так хорошо натопленная, что жутко хотелось сползти пониже. Вот и меня так придавило, словно я махом нырнул метров на десять. Как таких называли, кощеи?