Межевик. Дилогия (СИ), стр. 59

Вот только дело в том, что у Леши, в отличие от воеводы, друзей оказалось больше. Ладно, не друзей, подобной роскоши у рубежников сроду не бывало, скорее товарищей и сочувствующих. Они и спрятали Ломаря в этом домике посреди леса, о котором не знала Прутиха. Здесь можно было переждать воеводский гнев и подумать, как Леше действовать дальше.

— Хватит бросаться словами попусту, — перебил Ломаря ратник. — Я знаю, как тебя вытащить из этой задницы.

— Из Прутихи дух выбить, что ли?

— Зверя. Я поймал его в ловушку. Если ты убьешь тварь, то воевода не сможет тебя завернуть. К тому же, прямых доказательств нападения на этого рубежника как не было, так и нет. Скажешь, что даже знать не знал о том, что тебя кто-то ищет, а ушел в лес охотиться на Зверя.

— А тебе что с того? — нахмурился Ломарь. Уж слишком хорошо он знал своего приятеля.

— Так я вместе с тобой. Один я все равно со Зверем, пусть тот даже раненый, не справлюсь. А так буду образцовым ратником. Давай собирайся, действовать надо быстро, пока никто не прознал или эта тварюга не выбралась.

Ломарь почесал острием топора шрам на губе, после чего утвердительно кивнул. Еще не зная, что тем самым подписывает себе смертный приговор.

Бежали они быстро. Леша, несмотря на общую корпулентность, не отставал от своего «благодетеля». А сам ратник волновался лишь об одном — только бы успеть. Он по-прежнему чувствовал Зверя и понимал, что силы того на исходе. В отличие от живых, кадавр не мог аккумулировать хист, только существовать за счет того, что забирал его. Потому дорога была каждая минута.

Мелькнули мимо россыпью горящих углей возле затухающего костра ведунские промыслы. Ратник догадался, что где-то поблизости притаились самочинцы. А после они уже выскочили к самой яме, где и обнаружили притихшего Зверя. Таким спокойным и неподвижным видеть его было непривычно.

— Твою за ногу, это же… Это нежить. Еще здоровая какая. Ты видишь?

Говорил Ломарь отчаянно жестикулируя, отчего топор мелькал в воздухе. Он совершил самую большую из возможных ошибок — решил, что они с ратником действительно заодно. И доверился. Именно топор первым делом рубежник и перехватил. А когда Леша понял, что происходит нечто дурное, то уже оказался сброшен в яму.

Зверь не сплоховал. Создавалось ощущение, что он превратился в скорпиона, объятого огнем. Все его естество перешло в состояние анабиоза, но когда представилась единственная крохотная возможность на спасение, он ею воспользовался.

Крепкие челюсти с чавкающим хрустом с третьего раза впились в горло, по ходу развортив грудь Ломаря. Будто бы кадавр сначала примеривался, а после, наконец, вцепился в рубежника со всей неутомимостью. Он пил кровь, а вместе с ней вытягивал из жертвы и хист, захлебываясь от собственной жадности.

Ратник не раз видел, как гибнут рубежники. Если не умертвить их сразу, то мучения несчастных будут довольно продолжительны. Однако Ломарь не издал ни звука. Он болтался как манекен на веревочках, полностью подчиненный воле кадавра. А когда тот насытился и бросил жертву, куском безжизненного мяса рухнул на дно ямы. И ратник понял — Леша мертв. Если бы Ломарь был оптимистом при жизни, то мог бы бы отметить, что его кончина вышла почти безболезненной.

Зато Зверь воспрял. В глазах вновь заплясало адское пламя, тело налилось силой, развороченное чрево восстановилось, вытолкнув прочь зачарованный кол. К тому времени ратник снял печать, потому нежить могучими рывками выбралась из ямы. Пусть не сразу — земля под большим весом хищника осыпалась, укрывая холодным черным саваном Лешу Ломаря.

Однако когда кадавр оказался наверху, он на мгновение замер перед тем, кто его создал. И кто его спас. Перед творцом. А ратник неожиданно для себя понял, что впервые за все время не боится Зверя. Скорее, он больше опасался, когда думал, что мог потерять свое детище. Потому что это было его сильнейшее оружие. А оружие нельзя бояться, им нужно лишь правильно управлять.

Казалось, это понял не только он, но и нежить перед ним. Если, конечно, она была в состоянии что-то понимать. Хотя разве не могли хисты, которыми напитывалась тварь, влиять на ее сознание? Невольно вспомнишь один из главных философских парадоксов про корабль Тесея — оставался тот все тем же самым или стал совершенно другим?

Все это только предстояло выяснить, когда раны нежити будут залатаны, а он перестанет быть своей бледной тенью. Самое главное сейчас, что кадавр склонил голову, давая понять, что теперь он в полной власти творца. А ратник кивнул, принимая это как данность, после чего они пустились прочь. Так быстро, как могли.

Конец.

Чужанские заботы

Глава 1

Обратный путь у каждого свой. Бывает, что ты возвращаешься после долгих испытаний, умудренный, опытный, ностальгирующий по прожитым в родных местах годам. В таких случаях каждый знакомый дом, обшарпанный торец магазина и даже яма на дороге вызывают теплоту.

Бывает, что ты возвращаешься от безысходности. Когда понимаешь, что обложен со всех сторон и больше отступать некуда. В таких случаях даже самые искренние улыбки и доброжелательные приветствия вызывают лишь раздражение. Чудится, будто каждый специально издевается над тобой, злорадно нашептывая за спиной, что у тебя не получилось и ты вернулся, поджав хвост.

В своей жизни я возвращался при разных обстоятельствах. Однако именно сейчас, когда впереди показался главный особняк Подворья, неожиданно понял, что не знаю, в каком качестве теперь могу оказаться перед воеводой.

С одной стороны, я точно выполнил главный приказ – добрался до самочинцев, установил приятельские отношения, добыл много полезных сведений. То есть с возложенной миссией справился без всяких оговорок.

С другой, принес и не вполне приятные новости. Мы упустили Зверя, да еще и потеряли Лешу Ломаря. Я даже не знал, обрадуется ли Анна этому обстоятельству или напротив, новое убийство рубежника лишь пошатнет ее авторитет в Твери.

Конечно, лично для меня путешествие сложилось как нельзя лучше. Много новых знакомств, заклинание, подаренное Лерой, и самое главное – понимание собственного хиста. Наверное, наиболее ценное из всего, что можно было приобрести.

Я не сразу осознал, как работает промысел. За счет чего именно он повышается? Я долго все анализировал, прикидывал, строил логические (и не очень) версии. Впервые хист вырос, когда я уничтожил фамильяра и пришел рассказать об этом Вите. Второй раз все случилось, когда переселил блуда, избавив его от необходимости ежедневно ликвидировать клетки печени. И третий, заключительный, когда несколько маахов пришли в себя. Точнее даже, когда очередной из них очнулся после кровяной лихоманки.

Тогда все и встало на свои места. Мой хист рос, когда я спасал нечисть. Именно нечисть, потому что при встрече с Анной промысел (гусары молчать!) не шелохнулся.

Как предстояло жить в новых обстоятельствах – пока было непонятно. С другой стороны, я решил, что нынешняя природа промысла всяко лучше, чем необходимость купаться в крови девственниц или топить котят. Образно, понятное дело. Но вот, к слову, у умершего Ломаря хист был очень, как бы сказать помягче, специфичный. Хорошо, что мне такого счастья не досталось. А как говорил Андрей: «Доброе дело веками помнится».

– А в родной деревне все без изменений, – сразу прокомментировал Колянстоун, как мы зашли в Подворье. – Один пашет, семеро хе… руками машут.

За все время пути я как‑то привык к болтливости головешки, даже перестал его затыкать. Да и все равно это было бесполезно. Взамен Колянстоун выразил уважение и по отношению ко мне – старался не материться. Понятное дело, как мог. Ведь из песни слов не выкинешь, а бывали выражения, где определенные части тела, как правило мужские, очень трудно заменялись.