Костяная игла (ЛП), стр. 85
Что за безумная мысль!
Хогарт снова убрал звук и смотрел на жесты Майер-Лански, на её беззвучно шевелящиеся губы. Конечно, это был риск, но, может, потому она и натравила на него полицию при встрече на кладбище — чтобы подстегнуть его расследование и косвенно толкнуть в объятия Эме. Ведь сопротивлялась она лишь для виду, когда он потащил её бежать вместе с ним.
И всё же вся конструкция казалась пока шаткой. Кто мог рассказать ему об этой женщине больше? Хогарт взглянул на спящего рядом мужчину, чья грудь мерно поднималась и опускалась. Между Растом и Майер-Лански что-то когда-то произошло — но сейчас об этом ничего не узнать. Зато ему вспомнилось, кто ещё мог бы помочь.
Жирар! Охранник из оперы.
Уверенный, что напал на горячий след, он схватил телефон и набрал Жирара. Когда тот наконец снял трубку после пятого гудка, Хогарт облегчённо выдохнул.
— Bonjour, Жирар, — сказал он.
— Мсье Хогарт! — В голосе охранника звучало удивление. — В чём дело? Только быстро! У нас тут сегодня вечером сущий ад.
Хогарт слышал это по звукам на заднем плане.
— Доктор Майер-Лански раньше жила в Берлине, верно?
— Да, и что?
— Не знаете, поддерживала ли она потом связь с кем-нибудь в Берлине? Это правда важно! — настаивал Хогарт.
— Она регулярно летала туда, читала лекции в Высшей школе искусств.
— Где именно?
— Берлин-Вайсенбах или как-то так…
— Вайсензее! — поправил Хогарт, и по спине пробежал озноб. Он крепче сжал телефон. Кусочки понемногу складываются. — Предложение, чтобы безопасной перевозкой костяной иглы в банк занимались только вы и Изабель, исходило напрямую от Майер-Лански?
— Мсье Хогарт, вы меня пугаете. К чему это всё?
— Просто ответьте на вопрос!
— Да, распоряжение пришло от неё.
— Спасибо, вы мне очень помогли. — Хогарт завершил звонок и уставился на экран. Майер-Лански исчезла. Теперь камера смотрела из ложи на оркестровую яму и занавес, готовый вот-вот подняться. Возможно, она и вовсе стояла в ложе Призрака Оперы.
Мысли Хогарта снова вернулись к Майер-Лански. Должно быть, это она всё подстроила и устроила так, чтобы в тот вечер в опере дежурили всего двое охранников, которых при необходимости можно было нейтрализовать.
Он сжал руку Раста.
— Кажется, мы с тобой только что раскрыли дело, — прошептал он и набрал Сабатье.
Она ответила сразу.
— Хогарт, что случилось? Я…
— Мне нужно сказать вам кое-что срочное, — перебил он и изложил свои выводы.
Несколько секунд стояла тишина.
— Это даже немного жутко: я ведь тоже пришла к выводу, что у Эме был свой человек в опере. Только не понимала кто.
— Это Майер-Лански!
— Насколько вы уверены?
— Абсолютно! Возможно, она даже знает, где сейчас Эме… и где костяная игла.
— Хорошо, я этим займусь. Мои люди сейчас же доставят её на допрос.
— Сейчас? — Он подумал о спектакле. — Она же в опере.
— Я знаю. Сделаем вид, что нам срочно нужно задать ей пару вопросов. — В следующий миг связь оборвалась.
Хогарт посмотрел в окно. Огни домов и машин искрились в ночи. В отражении он увидел, как на экране телевизора поднимается занавес.
ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ
Больница принцессы Грейс (Princess Grace Hospital) — главная больница Княжества Монако, названа в честь княгини Грейс (актрисы Грейс Келли).
«Отверженные» (Les Misérables) — знаменитый мюзикл по роману Виктора Гюго.
MoMA — Музей современного искусства в Нью-Йорке (Museum of Modern Art), один из крупнейших в мире.
Вайсензее (Weißensee) — район Берлина; здесь — Берлинская высшая школа искусств (Kunsthochschule Berlin-Weißensee), известный художественный вуз.
ГЛАВА 81
Час спустя, двумя этажами выше, на восьмом, он уже во второй раз за этот вечер вошёл в палату Татьяны.
Официальные часы посещений давно закончились, но санитары и медсёстры успели прознать, что Хогарт причастен к возвращению работ Биро, — а это, по крайней мере в глазах французов, делало его кем-то вроде народного героя. И потому здесь, в Монако, на нарушение тоже закрывали глаза.
Хогарт вкатил в дверь чемодан Татьяны. Она лежала в постели в белой ночной сорочке — без сна, но обессиленная. Кисть забинтована до запястья. Татьяна тоже включила телевизор — видимо, в отчаянной попытке хоть немного отвлечься.
Хогарт поставил чемодан рядом с тумбочкой.
— Парижская полиция только что передала мне твои вещи.
Татьяна посмотрела на него усталыми глазами и потянулась к его руке. На тыльной стороне ладони в вену был вставлен катетер. Хотя ей, как сказала медсестра, недавно вкололи сильное успокоительное, она всё равно боролась со сном.
— Жду не дождусь завтрашнего душа, завтрака — и что наконец надену своё, чистое, — пробормотала она. Каждое слово, казалось, стоило ей невероятных усилий.
Он присел к ней на кровать, держал её руку, а другой отвёл в сторону дреды.
— Как ты?
— Я говорила с папой. Лучше спроси, как они с мамой. Завтра прилетают.
— Знаю. — Он не стал спорить. — Не самый удачный вышел у нас отпуск.
Она заплакала.
— Элизабет погибла…
Он наклонился и обнял её. Она плакала несколько минут, а он просто держал её.
Наконец Татьяна отстранилась.
— Спасибо, — всхлипнула она и вытерла слёзы. Лицо пунцовое. — Это помогает лучше, чем вся болтовня психологов. — И вдруг рассмеялась. — Я только что смотрела прямую трансляцию из оперы.
— И что там смешного?
— Репортёры снимали из ложи Призрака, где сидела Майер-Лански. Вдруг дверь открывается, входят полицейские. Картинка затряслась, как в дешёвой документалке, и Майер-Лански уводят прямо перед камерой. Полный позор!
Хогарт сглотнул. Сабатье провернула это из Монако на удивление быстро.
— Она даже сопротивлялась… — Татьяна осеклась, потом нахмурилась. — Ты ведь что-то об этом знаешь, да?
Хогарт покачал головой. Сейчас Татьяне нужен был прежде всего покой, а не новые потрясения.
— Похоже, премьера пройдёт без неё, — только и сказал он. Если повезёт, начало сезона Майер-Лански посмотрит на мониторе в допросной.
Полчаса спустя он вышел из палаты и тихо двинулся по коридору, чтобы не разбудить пациентов. Кроме него, в проходе никого — лишь за стеклом справочной, рядом с сестринской, ещё кто-то сидел.
Хогарт миновал лифт и свернул на лестницу. Там пахло дезинфекцией и чистящим средством — сплошная стерильность. Холодные люминесцентные лампы освещали этажи, а в отражении окон виднелась гавань далеко внизу.
Майер-Лански, наверное, думала, что выйдет сухой из воды, хотя помогла Эме… похитить костяную иглу…
Он резко остановился на ступеньках.
Сердце заколотилось.
Чёрт!
Он допустил невероятную ошибку.
Идиот! Майер-Лански же была рядом, когда ты нашёл в опере подлинную костяную иглу. А потом ты запер её в той кладовке.
Он стиснул перила так, что побелели костяшки. Будь она и впрямь заодно с Эме, она бы, конечно, рассказала ей о находке. Но Эме ничего об этом не знала.
Чёрт!
Хогарта бросило в жар. Что-то в его версии не сходилось. Пусть Эме и придумала выставить иглу на торги в Парижской опере на лекции Майер-Лански в Берлине-Вайсензее — но союзницей Майер-Лански всё равно быть не могла. Целый час женщина просидела на допросе совершенно зря.
Но кто тогда помогал Эме?
Спускаясь дальше, он набрал Сабатье.
— Хогарт, в чём дело? — рявкнула она в трубку. — Я занята. Мои коллеги в Париже уже…
— Да, знаю. Именно поэтому и звоню, — перебил он.
Сабатье рассмеялась.
— Только не говорите, что мы ошиблись.
Он молчал.
— О merde, non! — Смех оборвался. — Только не говорите мне, что…