Костяная игла (ЛП), стр. 73

Поговорки у неё были скорее самодельные, но смысл Раст уловил.

— А если они тем временем…

Сабатье отмахнулась.

— Мы выставили человека у самого участка. Пока всё тихо. Не волнуйтесь. Он даст знать, как только там начнётся что-то подозрительное.

Не волнуйтесь! Легко сказать.

Через четыре минуты они достигли княжества Монако. Пилот сбросил скорость и завис над посадочной площадкой большого современного здания. Раст глянул вниз. По пандусу как раз с грохотом скатилась карета скорой помощи и нырнула в подземный гараж.

— Госпиталь принцессы Грейс, — пояснила Сабатье.

Пилот сказал что-то в гарнитуру, на площадке вспыхнули посадочные огни, и они пошли на снижение. Едва вертолёт коснулся земли, Кольшмид отстегнул ремни. На лбу у него выступил пот.

— Ну вот, почти добрались, — успокоил его Раст. Лучше было бы оставить его в Париже. Но теперь уже поздно. Раст услышал, как замедляются лопасти, и снял наушники.

— Ещё минуту, — попросила Сабатье.

К ним бежал полицейский в форме. Пилот отдал команду через наушники, и Сабатье открыла дверцу. Они выбрались наружу один за другим. Раста тут же обдало ветром от винтов, в нос ударил запах солёной воды близкого моря. Да и климат был не парижский — теплее, почти тропический. Вытянув шею, Раст даже различил верхушки мачт у судов, стоявших в бухтах.

— За мной! — Сабатье шла впереди, на ходу торопливо что-то втолковывая встретившему их человеку. Они вышли к стеклянному лифту — кабина была такой просторной, что в ней разом уместилось бы несколько больничных коек. Спустились вниз. В ушах у Раста ещё стоял глухой гул после полёта, но слова полицейского в форме он разобрал.

— Это кто такие? — Тот смерил взглядом его и Кольшмида.

— Внешние консультанты, — ответила Сабатье. — D’Autriche. — Прозвучало это у неё почти ласково. Полицейский хотел было что-то им сказать, но осёкся. По-немецки он явно не говорил, а на французском даже не стал пробовать.

Дальше они с Сабатье заговорили слишком быстро, и Раст улавливал лишь обрывки. Несколько раз прозвучало имя Медян-Гович.

Когда двери лифта снова раздвинулись, перед ними встали серые бетонные колонны подземного гаража. Женщина-полицейский повела их по пандусу к выходу. Они поспешили следом. Вообще всё было отлажено и работало без сучка без задоринки. Ни бюрократических препон, ни проволочек, ни грызни за территорию. Почти слишком гладко — а когда что-то шло чересчур гладко, Раст этому не доверял.

— Что сказал тот человек? — спросил он по дороге.

— В уголовную полицию Ниццы позвонила Эме Медян-Гович, — пояснила Сабатье.

Раст сдвинул брови.

— Когда? — Кольшмид шагал рядом и тоже внимательно слушал.

— Четверть часа назад, — сказала Сабатье. — Якобы у неё объявлялся Хогарт.

— Это она так говорит? — Раст не мог в это поверить. — И что ему там было нужно?

— Якобы он знает, где Элизабет Доменик.

— Что за чушь! — вырвалось у Кольшмида. Они переглянулись. Полностью согласен!

Сабатье пожала плечами.

— Я лишь повторяю то, что мне передали.

— С какой стати Хогарту скрывать это от нас? — спросил Раст. — Тут дело нечисто. — Он снова покосился на Кольшмида.

Тот кивнул.

— Найдя костяную иглу, Хогарт сразу дал нам знать, но с сегодняшнего утра он недоступен. Если бы он и вправду знал, где Доменик, давно бы уже нас известил.

— Насколько хорошо вы знаете Хогарта? — спросила Сабатье.

У Раста не было желания затевать сейчас разговор о лояльности и умении разбираться в людях.

— Достаточно хорошо, чтобы знать: он пойдёт на что угодно, лишь бы раскрыть это дело.

— А подкупить его можно?

— Подкупить? Хогарта? — вырвалось у Раста. Что за дурацкий вопрос?

— Разве что оригинальной первой пластинкой Джона Ли Хукера с автографом, — сухо вставил Кольшмид.

— Такая у него уже есть, — буркнул Раст.

— Как бы там ни было. — Сабатье вздохнула. — С нами едут эксперты-криминалисты. Скоро будем в Лубе-сюр-Мер — там и разберёмся.

Они вышли наружу. В свете вычурных уличных фонарей всё вокруг выглядело безупречно вылизанным. Только три полицейские машины, поджидавшие их под козырьком над пандусом, нарушали картину сказочного райского изобилия. Вместе с французскими полицейскими из Ниццы, двумя дамами в штатском, Сабатье, её коллегами из группы захвата, Кольшмидом и им самим в машинах будет тесновато.

Раст глянул между домами на море. Последняя серая полоска на горизонте растворялась в пугающей черноте. Пальмовые листья гнулись, поднимался сильный ветер. Хотя толку от этого не было, Раст поднял воротник пиджака и потёр руки. Потом в сопровождении полицейского направился к последней машине и сел на заднее сиденье.

ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ

D’Autriche (фр.) — «из Австрии»; так Сабатье представляет консультантов местному полицейскому.

Госпиталь принцессы Грейс — больница в Монако, названная в честь Грейс Келли, голливудской актрисы и супруги князя Ренье III.

Княжество Монако — карликовое государство на Лазурном Берегу; собственная полиция, отсюда отдельные разрешения на пролёт и посадку.

ГЛАВА 68

Много часов Хогарт и Татьяна — её снова приковали к блоку двигателя — просидели в мастерской. Всё это время Жером каждые четверть часа заходил и с силой ворочал пластиковой палкой в чане. Хогарт даже не хотел представлять зачем — иначе боялся сойти с ума. Он пытался думать о другом, но не получалось: стоило заслышать шаги Жерома, как к горлу снова подкатывала тошнота. И Татьяна то и дело принималась плакать. Даже если они как-нибудь переживут этот день — сможет ли девочка когда-нибудь оправиться от такой травмы?

Уходя, Жером всякий раз гасил свет, и сквозь затемнённое окно Хогарт следил, как день медленно клонится к вечеру и наконец наступает ночь.

Татьяна уже сидела на полу в полной апатии, уставившись в пустоту. Несколько раз Хогарт пробовал с ней заговорить, но она ни разу не отозвалась. Когда Жером пришёл в очередной раз — теперь чтобы вылить в чан ещё две канистры вонючей жидкости, — он оставил дверь в коридор открытой. Так Хогарт расслышал, что Эме с братом в соседней комнате обсуждают отпечатки пальцев Элизабет. Эме оставила их на вазе здесь, в доме, воспользовавшись отрезанными, замороженными пальцами. От этой мысли его снова замутило. Особенно потому, что эти пальцы были теперь единственным, что осталось от Элизабет.

Человек просто исчез без следа.

При имени Элизабет Татьяна вдруг подняла голову. Огляделась, узнала Жерома, впилась в него взглядом.

— Где Элизабет?

Жером только покачал головой и вышел. Свет опять погас. В сумраке Хогарт заметил, что Татьяна смотрит на него в упор.

— Где Элизабет? — глухо повторила она и медленно покачала головой — вперёд и назад. Боль в разъеденной кислотой тыльной стороне ладони, похоже, перестала для неё существовать.

— Ох, девочка моя… — пробормотал Хогарт.

— Где Элизабет? — крикнула Татьяна громче, словно надеялась силой вызвать её сюда. Видимо, рассудок начисто вытеснил то, что она увидела в ванне. Хогарт и сам охотно бы поверил, что Элизабет ещё жива. Что это был просто страшный сон.

Мысль о том, что от неё ничего не осталось, что её стёрли подчистую, не считая двух пальцев, давила на грудь всё сильнее. Ни звука больше, ни запаха, ни смеха, ни тепла. Только воспоминания да последние снимки на карте памяти его фотоаппарата, который, должно быть, до сих пор лежал на самом дне чемодана. После его смерти этот чемодан отправится в камеру вещдоков французской полиции, а через недели, а то и месяцы — вместе с его телом в Вену.

А потом?

А потом останутся только брат Хогарта Курт, его жена — и воспоминания о Татьяне, об Элизабет и о нём самом. Сколько часов ещё отпущено им с Татьяной?