Костяная игла (ЛП), стр. 12

Всё это обошлось Хогарту пока в пятьсот евро и немалые хлопоты. И всё же теперь, на утренней пробежке, ему пришлось себе признаться: зацепок для дальнейших поисков попросту нет.

После горячего душа он спустился в зал для завтраков в джинсах, чёрном поло и удобных кроссовках. Галстуки, рубашки и брюки от костюма пока сослал в чемодан. Пальто его, правда, до сих пор висело вместе с вещами Элизабет в гардеробе Оперы, но день обещал быть жарким, так что он решил оставить всё там. Когда найдёт её, они заберут вещи вместе, а заодно посмотрят с Татьяной письма Лона Чейни. Хогарт поймал себя на том, что цепляется за эту мысль почти отчаянно, — ему просто нужно было за что-то держаться.

За завтраком — чёрный кофе и яичница-болтунья с ветчиной — он созвонился с Майер-Лански. Новостей у той, разумеется, не было. Он выпросил у неё номер Жирара, но и тот ничего нового от полиции не услышал. Элизабет так и не объявилась, а двух служащих Оперы, что вчера вечером вывели черноволосую женщину через кафе на улицу, тоже не нашли, хотя полиция опросила всех, кто стоял в графике дежурств.

Чёрт!

Он отложил телефон, схватил утренний выпуск Le Monde и, жуя тост, уставился на заголовок. «Костяная игла ушла с молотка за 7,3 миллиона».

Прекрасно, вот только этих денег сейчас не получит никто. Он рассеянно помешивал ложкой в чашке, следил за воронкой и не давал мыслям остановиться. Что такого особенного в этой игле? Зачем она так позарез понадобилась вору — или похитителю? Дело в деньгах? Даже если костяная штуковина на чёрном рынке стоила в лучшем случае половину той суммы, овчинка всё равно стоила выделки. Или у иглы ценность иная, не денежная? И если да — то для кого?

— Bonjour, — выдернул его из раздумий чей-то голос.

Он поднял взгляд. Перед ним стояла Татьяна и в знак приветствия держала два разведённых в виде «виктории» пальца. Дреды она, похоже, только что вымыла или расчесала — торчали вверх, как африканский тамтам. К этому — свободная одежда, кеды и узкий рюкзачок.

Со стаканом морковного сока она подсела к его столу.

— Есть что новое про Элизабет?

В двух словах он рассказал ей о своих поисках, умолчав, правда, что на счету стало на пятьсот евро меньше.

Когда он закончил, Татьяна задумчиво прикусила губу.

— А ты не думаешь, что она… вдруг… — она замялась, — …может, всё-таки сама за этим стоит?

Такого или похожего вопроса он уже ждал.

— С чего бы ей? — возразил он. — У неё отличная работа, которую она обожает.

Татьяна пожала плечами.

— Может, её шантажируют? Люди порой творят самые непостижимые вещи по самым безумным причинам.

Он промолчал.

— А насколько хорошо ты её знаешь? — спросила она наконец.

— Достаточно, чтобы знать: предмет искусства она бы красть не стала. Наоборот. Она на работе раскрыла кучу страховых афёр и краж ценных экспонатов — как раз потому, что слишком ценит подобные вещи. Если бы она хотела нажиться, давно бы это сделала.

— Ладно. А семью её и прошлое — насколько хорошо знаешь?

Хогарт глубоко вздохнул. Родители Элизабет умерли рано, родни в Австрии у неё не осталось. По крайней мере, она никогда никого не упоминала. А вдруг есть родственники во Франции? Из её французской ветви он, по правде, тоже никого не знал. Знал только, что бабушка её выросла в Париже и в послевоенные годы познакомилась с бывшим немецким солдатом. Отсюда у Элизабет немецко-французские корни. Но и бабушка давно умерла, похоронена где-то в Париже — больше ему ничего не известно. Только вешать всё это Татьяне на уши он не собирался, чтобы не подстёгивать её к новым домыслам.

— Это была не она! — сказал он вместо ответа.

— Прости, что вообще спросила, — пробормотала Татьяна. И вдруг улыбнулась, будто желая его отвлечь. — А тебе идут солнечные очки.

Он на миг растерялся, но потом вспомнил, что воткнул очки в волосы, прежде чем спуститься в зал.

— И прикид у тебя классный, — добавила она.

— Тебе совсем не неловко разгуливать вот так с собственным дядей?

Она помотала головой.

— Хоть папа и младше, выглядит он почему-то старше и консервативнее.

Раньше Хогарт носил волосы длиннее, теперь подстригся коротко — так больше шло к трёхдневной щетине. А седина, пробившаяся на висках, особенно нравилась Элизабет, по крайней мере, так она уверяла.

— Кстати, раз полиция возьмётся за исчезновение Элизабет только сегодня вечером, а к тому времени все следы остынут, — сказал он и подвинул Татьяне газету через стол, — мне нужно побольше разузнать про эту штуковину.

— Нам нужно… — поправила она, пробежав глазами заголовок.

Плохая идея.

— После того, что было вчера ночью, ты сидишь в отеле.

— Ну конечно, ты ведь так шикарно говоришь по-французски, что везде справишься, — отозвалась она.

Чёрт! Она, разумеется, была права.

— Но делаешь то, что я скажу!

— Да-да, само собой. Так с кого начнём? — спросила Татьяна. — С госпожи доктора Майер-Лански?

Хогарт покачал головой. Вчера вечером от этой женщины толку было немного, не будет и теперь. Он понизил голос.

— На аукционах такого рода обычно как: настоящие покупатели сами никогда не светятся, а нанимают антикваров, чтобы те приобрели для них нужный экспонат. Так что мы понятия не имеем, кто на самом деле положил на иглу глаз.

— Но этот миллионер, который её купил, торговался напрямую, — вставила она.

— Гранквист… — припомнил Хогарт. — …верно, он исключение. Им уже занимается Кольшмид.

— Значит, едем к антикварам. Вот только мы ни одного из них не знаем.

— Месье Бонне, — сказал Хогарт. С ним Майер-Лански вчера вечером говорила при них. Уж он-то наверняка знает, кто из торговцев до последнего бился с Гранквистом за иглу. Кто-нибудь из проигравших, может, и прибрал штуковину к рукам. Или кто-то, кто интересовался, но изначально вовсе не торговался. Пока это была его единственная ниточка.

Татьяна уже тыкала пальцем в телефон.

— Паршивый вайфай у них в отеле. — Она отхлебнула сока, снова провела по экрану. — Судя по сайту, месье Бонне — милый старичок, у которого… — она ухмыльнулась, — …даже кошка есть. Держит антикварную лавку на берегу Сены, прямо у Пон-Нёф.

Хогарт поднялся.

— Похоже, наша экскурсия по городу всё-таки состоится, — сказал он и опустил солнечные очки на нос.

ГЛАВА 11

Месье Бонне стоял в глубине лавки и сыпал корм в аквариум. Суматранские барбусы жадно бросались на крошки и хватали лакомство с поверхности воды, отчего раздавалось тихое «чмок».

Рядом, на полу, сидела Жужу — его чёрная персидская кошка — и, мурлыча, глядела на хозяина томным, просящим взглядом, хотя ей давно пора было сесть на строгую диету.

— Так я тебе и поверил, chérie, — улыбнулся Бонне. Кряхтя, он опустился на колени и легонько шлёпнул Жужу по заду. Кошка потёрлась головой о тыльную сторону его ладони.

Он почти наверняка был единственным антикваром Парижа, кто держал в лавке кошку. Но Жужу отличалась таким воспитанием, что не запрыгивала ни на один предмет мебели, где могла бы оставить шерсть, нигде не пакостила, не метила углы и не точила когти о подушки. Сущее чудо. Словно в прошлой жизни сама торговала древностями и умела ценить редкие вещи, что выставлены здесь.

Многие покупатели заходили к нему просто проведать Жужу. Кое-где в городе попадались кошачьи кафе, но его лавка была единственным в своём роде кошачьим антиквариатом.

Так и не поднявшись с колен, поглаживая Жужу, он услышал, как открылась дверь.

— Покупатель, — шепнул он кошке. — Если они пришли не тобой любоваться, может, удастся что-нибудь продать — тогда снова будут деньги тебе на корм. Так что веди себя прилично!

Кряхтя, он встал.

И тут раздался стук таблички «Ouvert — Fermé» и шорох жалюзи. В лавке резко потемнело.