Костяная игла (ЛП), стр. 11
Достаньте Костяную иглу!
Да только сейчас ему было на неё в высшей степени наплевать. Он должен найти Элизабет. Это единственное, что имело значение. А мадам Богданович, или как её там, в прошлый раз её ведь не похищала.
В свете кабины он взглянул на визитку. «Мадам Горгович-Медунян» — ну что ж, почти угадал — значилось красными буквами, ниже — номер мобильного. И всё. Остальное поле глянцевой чёрной карточки пустовало, как и оборот.
Сейчас и впрямь почти всё указывало на то, что Элизабет действительно скрылась с Костяной иглой. И всё же Хогарт сомневался в этой версии. Иначе зачем ей было оставлять куртку? Что она делала перед этим за компьютером? И при чём тут шариковая ручка и очки для чтения? Уж с их-то помощью похищение не инсценируют! И вообще, в обход всех фактов: он знал Элизабет достаточно давно и достаточно хорошо, чтобы понимать — она по чистой случайности влипла в скверную историю.
Лифт звякнул, двери раскрылись. Хогарт поправил воротник рубашки, отряхнул плечи и вышел из кабины.
Пошатываясь, он добрёл до своего номера. Телевизор по-прежнему орал на всю катушку, и, когда Хогарт провёл картой по считывателю и дверь распахнулась, на миг ему представилось, что он наткнётся на разгромленный номер, а посреди — Татьяна, в изодранной одежде, с исполосованным, залитым кровью лицом.
В назидание.
И для пущей мотивации!
Но, к счастью, Татьяна сидела на кровати целая и невредимая. Завидев его, тут же вскочила, бросилась навстречу и обвила его руками.
— Слава богу, ты вернулся.
— Осторожно, — пробормотал он и высвободился из её болезненно крепких объятий. И всё же у него отлегло от сердца. — Он тебе ничего не сделал?
— Нет, ничего. И слова не проронил. Прежде чем уйти, жестом дал понять: сидеть тихо и ждать тебя здесь.
— А чем вы занимались?
— Сидели на кровати, — ответила она, — и смотрели «Грязные танцы».
Чудесно.
А он-то переживал.
Пятнадцать лет назад
Мать Эме лежала в гостиной бездыханная, а взломщик и её отец застыли друг против друга в полном оцепенении. Пистолет в отцовской руке дрожал.
Он выстрелил, пронеслось в голове у Эме.
Это просто ошибка — или дурной сон.
Но это была жестокая реальность. Давид сидел рядом на корточках в насквозь мокрой пижаме и тихо всхлипывал. До конца жизни она будет связывать запах мочи с видом неподвижно лежащей матери.
— Всё будет хорошо, — солгала Эме, чтобы хоть как-то успокоить Давида. И отчасти в надежде, что, может, и сама в это поверит. Но для сказок она была уже слишком взрослой.
Больше всего ей хотелось сбежать вниз, к матери. Вдруг та всё-таки ещё дышит — вопреки всякой логике, — вдруг хочет что-то ей сказать или Эме успеет ещё что-то сказать ей. Мама, прости, я не хотела опрокинуть скульптуру в столовой, не хотела царапать паркет в гостиной. Я никогда не хотела тебе лгать. Можешь снова меня ударить, я не заплачу. Мне так жаль! Пожалуйста, поправляйся. Вставай! Скажи хоть что-нибудь.
Но мать лежала тихо и неподвижно. Так же тихо и неподвижно стоял отец — просто стоял и потрясённо смотрел на жену сверху вниз.
Тут взломщик очнулся от оцепенения, развернулся и метнулся из гостиной в прихожую. Бросился к разбитому окну, рванул в сторону штору вместе с карнизом — тот с грохотом пролетел на пол, — и выпрыгнул наружу через открытое окно.
Папа! Беги за ним! Не дай ему уйти! Пожалуйста. Поймай его! Застрели!
Эме сидела на лестнице, не шевелясь, и чувствовала, как с каждым вздохом её жизнь разламывается всё больше.
Наконец шевельнулся и отец. Шатаясь, он шагнул к матери и обессиленно рухнул перед ней на колени. Пистолет выскользнул у него из руки. Он перевернул её тело, приподнял и обнял. Потом зарыл лицо в её волосах и взвыл — громко, душераздирающе.
В лунном свете мерцала кремовая ночная сорочка матери с оборками. Кожа отливала бронзой, одна бретелька сползла с плеча. Область вокруг груди и живота была тёмной. Тёмное пятно расползалось всё шире, чернело, как ночь.
Эме вцепилась в деревянные перила так, что перекладина застонала. Рядом тихо хныкал Давид. Эме положила руку ему на плечо.
— Всё будет хорошо, — снова пообещала она.
Она выяснит, кто был этот взломщик. А потом отыщет его, возьмёт пистолет и застрелит — и даже глазом не моргнёт. Пусть ей было всего девять, эта мысль её ничуть не пугала. Напротив. В этот миг её сердце обратилось в лёд. Это поможет ей пережить следующие минуты, часы и годы — и не сойти с ума.
Эме прислушалась.
— Это вышло случайно… я не хотел… — выл отец. — …мне так жаль!
Его рыдания становились всё громче. Таким отчаявшимся Эме его ещё не видела. Прежде он всегда был сильным и непреклонным, ни разу не пролил ни слезинки, лишь твёрдой рукой правил своей фирмой и держал семью вместе. А теперь он сломался окончательно, и чем громче он причитал, тем спокойнее становилась Эме — будто чувствовала, что в эти минуты её детство кончается и пора становиться взрослой.
Снова нашёптывая Давиду что-то успокаивающее, она заметила, как отец нащупывает оружие.
Ещё не поздно, подумала она. Выйди и догони мерзавца. Она не слышала ни хлопка автомобильной двери, ни мотора, ни лодки у берега. Значит, он бежал пешком.
Но отец и не думал подниматься. Он гладил мать по длинным чёрным волосам, по щеке, по лбу. Потом сунул дуло в рот, на миг отдёрнулся от жара металла и сомкнул губы на стволе.
— Нет! — Давид вырвался, вскочил и ринулся вниз по лестнице.
Отец зажмурился и нажал на спуск. Грохот был такой, что Эме показалось: теперь она оглохла навеки.
Она не отвела взгляд.
Вместо этого впечатала в память каждую деталь.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА 10
ПАРИЖ Вторник, 15 сентября
Ранним утром, ещё до того как солнце легло на крыши Парижа первым нежным оранжевым отсветом, Хогарт уже отмахал по городу свою пробежку. Маршрут до Оперы, оттуда к банку «Banque de Paris», где Элизабет полагалось сдать Костяную иглу, и обратно на Монмартр, к отелю «Жарден». И всю дорогу он думал о ней.
Из-за того что правая нога была чуть короче, бедро у него перекосило, и, если приглядеться, можно было заметить, что он слегка прихрамывает. Врачи уже много лет пророчили, что боли усилятся, и советовали носить ортопедические стельки, но докторов он терпеть не мог — как и больницы. Пока он каждый день пробегал свой круг, боль удавалось держать в узде. Да и не только её: пробежка в прохладном утреннем воздухе ещё и прочищала голову. А ясная голова ему сейчас была нужна.
Вчера ночью, когда Татьяна уже уснула у себя в номере, он, несмотря на побои, всё-таки втиснулся в прокатную машину. Проехал весь путь от Оперы до банка. Вопреки всякой логике надеялся, что Элизабет с её упрямством по какой-то причине двинулась этим маршрутом одна, без Жирара и Изабель. Чего, разумеется, не случилось.
Со своими скудными познаниями в языке Хогарт кое-как, через пень-колоду объяснялся с таксистами на стоянках по дороге, с официантами в ресторанах и с бродягами, устроившими ночлег в переулках. Совал всем под нос селфи — на телефоне хранился снимок, где они с Элизабет вдвоём на мотоцикле. Она любила танцевать, но, поскольку танцор из Хогарта был никудышный и ни на какие танцы он ходить не собирался, они сошлись на другом общем увлечении: Элизабет решила получить права на мотоцикл.
На втором снимке она играла в гольф — как раз катила к нему на гольф-каре. Но Элизабет никто не узнал. И в аварию она не попадала. В пяти ближайших больницах её имени не знали и никакой неизвестной женщины, что подходила бы по возрасту и приметам, к себе не принимали.